Рейкина Мария

Проблема литературной репутации М.М. Зощенко:

1910-е—1920-е годы.

Дипломная работа.

Защищена в 2002 г.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение

1. «Литературное поведение» и «литературная репутация»

М. М. Зощенко в 1914 — 1919 годах

2. Михаил Зощенко в первой половине 1920-х годов:

рождение литературной репутации

2.1. Восприятие критикой первой книги М. Зощенко

«Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова» и

история с журналом «Современник» как факт литературной

репутации писателя

2.2. Работа М. Зощенко в «Дрезине», «Бегемоте»,

«Бузотере», «Смехаче» и других сатирических журналах

и ее восприятие писателями-современниками. Случай

плагиата у Зощенко

3. «Письма к писателю» М. Зощенко как попытка

повлиять на сложившуюся литературную репутацию

«безыдейного» писателя

Заключение

Список источников и литературы

Приложения

Актуальность данной темы обусловлена двумя факторами — малой изученностью механизмов формирования литературной репутации вообще и, в частности, репутации советских писателей, а так же настоятельной необходимостью осмысления личности и творчества М. М. Зощенко и его роли в литературном процессе XX века с учетом уже существующих научных исследований, и потока новых архивных публикаций, появившихся в последнее десятилетие.

Исследовательская литература о Зощенко состоит из нескольких монографий и большого количества статей, как публицистических, так и академических. А.К. Жолковский в книге «Михаил Зощенко: поэтика недоверия» подразделяет научную литературу о Зощенко на 5 типов.¹ Мы воспроизведем его классификацию, дополнив ее примерами и комментариями, а затем рассмотрим подробнее основные зощенковедческие монографии. Наиболее характерные черты первого типа, «обвинительного», интерпретации творчества М. Зощенко — представления о нем как об отсталом писателе, полностью соотносимым с персонажами его книг, который в 1940-е годы «обнаруживает свое подлинное мурло мещанина-антисоветчика, за что и платится официальным осуждением»². Второй вид трактовок зощенковского творчества («оправдательный: эзоповский») включает в себя комплекс идей, основанных на восприятии писателя как «благонамеренного и все более советизирующегося попутчика», чьи «герои, сюжеты и язык—не прямые выражения его взглядов, а объекты его сатиры, необходимой в борьбе за новое общество и нового человека (Чуковский). Отсюда его повествовательная маска и сказовая манера, за которыми скрывается его подлинное лицо благородного сатирика, совершенно отличное от мурла его персонажей — мещан-приспособленцев»³. Добавим, что к этому типу относится и монография Дм. Молдавского «Михаил Зощенко: Очерк творчества», написанная в 1977 году⁴, в которой с первых же страниц автор заявляет, что «М. Зощенко — не певец «быта», а враг его, ненавистник»⁵. Этим высказыванием обусловлен весь дальнейший ход исследовательской мысли Дм. Молдавского, на страницах монографии проанализировавшего творчество М. Зощенко, начиная с его первых шагов в 1910-х гг. и заканчивая произведениями 1950-хх. «Ненависть к пошлости, к обывательщине, к мещанству»⁶ автор находит уже в ранних «юношеских» набросках статей так называемого рукописного периода (термин М.О. Чудаковой) Зощенко, охватывающего 1914-1919 годы. Соответственно своей концепции Молдавский оценивает Назара Ильича Синебрюхова, героя «Рассказов Назара Ильича господина Синебрюхова», как «первого сатирического героя М. Зощенко»: «Он дик, безнадежно испорчен войной, способен на страшные и почти необъяснимые поступки. Воспитан он на каких-то ошметках культуры, мещански-лубочное восприятие мира и его мораль заменяет у него народные широкие представления»⁷. Все последующие произведения М. Зощенко толковались в подобном ключе, разделяющем Зощенко и героев его рассказов.

Возвращаясь к классификации А.К. Жолковского, мы остановимся и на третьем типе — «оправдательно-академических: эзоповских» трактовок, представители которых «сосредотачиваются исключительно на языковых приемах пародийной деавтоматизации стиля, объявляя единственно релевантной у Зощенко не фабулу, а приемы повествования и низводя зощенковских рассказчиков и персонажей на роль мотивировки его сказа (Шкловский, Виноградов)»⁸. Речь идет о сборнике статей, посвященных Зощенко в книге серии «Мастера современной прозы», напечатанном в издательстве Academia в 1928 году⁹. Кроме статьи самого М. Зощенко (« О себе, о критиках и о своей работе») и В. Виноградова («Язык Зощенко»), там были помещены статьи А. Г. Бармина («Пути Зощенки») и В. Шкловского («О Зощенко и большой литературе»), в которых творчество М. Зощенко анализировалось в свете теорий формализма. Исследуя повесть «Аполлон и Тамара» (1923), А.Г. Бармин, например, так описывал ее стилистические особенности: «Повесть «Аполлон и Тамара» написана в оксюморонном стиле «фантази реаль», основанном на постоянных несоответствиях, для чего использованы как и в «Людях», опыт комического сказа и приемы литературной пародии […] В атмосфере литературной пародии естественными (не в психологическом смысле) кажутся неожиданные поступки персонажей или действия «наоборот»¹⁰ . Далее он писал: «Для Зощенка характерна именно у с т а н о в к а на сюжетность»¹¹. В. Шкловский анализировал рассказы М. Зощенко с точки зрения приема: «Более сложную работу проделывает иногда Зощенко. Его вещи выдерживают многократное чтение, потому что в них большое количество разно использующих материал приемов»¹². Подводя итоги, В. Шкловский заключал: «Сделанность вещей Зощенко, присутствие второго плана, хорошая и изобретательная языковая конструкция сделали Зощенко самым популярным русским прозаиком»¹³.

Еще один тип интерпретации зощенковского творчества Жолковский называет «академическим: культурно-социологическим». Он сочетает в себе «черты обеих оправдательных интерпретаций, акцентируя те или иные аспекты метакультурной игры Зощенко с наличными дискурсами. Иногда на первый план выдвигается пародийно-сатирическое начало. Так у Щеглова (развивающего традицию истолкования Зощенко как разоблачителя нового мещанства) Зощенко предстает своего рода этнографом определенного образа жизни — составителем «энциклопедии некультурности»¹⁴.

В этом же ряду Жолковский упоминает монографию М.О. Чудаковой «Поэтика Михаила Зощенко», появление которой в 1979 году стало центральным событием в сфере зощенковедения. В предисловии к книге М.О. Чудакова поясняет: «В центре данной работы — проблема авторского слова как ключевая в поэтике Зощенко»¹⁵. В книге биографические факты являются вспомогательным материалом для исследования проблем поэтики писателя, который, по мнению М.О. Чудаковой, с середины 1920-хх годов «выдает голос рассказчика за свой собственный»¹⁶, но постепенно движется к прямому авторскому голосу. Эта динамика прослежена на протяжении всего литературного пути М.М. Зощенко — от рассказов и набросков рукописного периода до произведений конца 1940-х годов: «Если в начале пути Зощенко выбрал «низкий штиль», противоположив его «высокому» как языку традиционной беллетристики («в высокую литературу я не собираюсь лезть»), если во второй половине 30-х годов он строит «средний штиль» (второй языковой ряд), то в новеллах «Перед восходом солнца» формируется нейтральная речь, не соотнесенная ни с одним из этих стилей, «отменяющая» их и начинающая сызнова»¹⁷. Кроме широкого воспроизведения контекста эпохи, заслугой автора книги является привлечение большого пласта архивных материалов в сочетании с ценными и тонкими наблюдениями, делающими это исследование одним из самых полных и обширных на сегодняшний день. В данной работе мы неоднократно будем обращаться к этой книге.

И, наконец, последнюю группу трактовок творчества М. Зощенко Жолковский называет — «академической: психоаналитической». На его взгляд, она занимается рассмотрением произведений писателя и его жизни в свете психоаналитических теорий, и повесть «Перед восходом солнца» становится центральной в подобных исследованиях. Жолковский пишет: «Фабульное содержание [повести — М.Р.] реабилитируется, причем особое внимание уделяется изображению детства писателя, соответствующим травмам […]»¹⁸. Среди исследователей этой группы он упоминает Т.П. Ходжа, который мотивы повести «Перед восходом солнца» переносит на биографию реального автора¹⁹, А. Синявского, исследовавшего некоторые из «Сентиментальных повестей» в свете психоаналитических мотивов «Перед восходом солнца»²⁰, К. Хенсона, в чьих работах исследовался психоаналитический пласт повести²¹ и др.

Свою монографию Жолковский не причисляет ни к одной группе и декларирует три теоретических установки, лежащих в основе его реинтерпретации творческого наследия М.М. Зощенко. Первая из них направлена на выявление глубоко сходства комических рассказов и психоаналитической повести, которые обычно противопоставлялись критиками и зощенковедами. Вторая направлена «на определенную степень освобождения писателя из детерминистских объятий эпохи»²² и признания его «общечеловеческим классиком». Третья установка манифестировала схождение Зощенко в некоторых точках с культурной традицией (в данном случае—советской)²³. Опора на эти три пункта позволила исследователю сделать вывод, что «даже в самых смешных своих вещах Зощенко предстает мрачноватым философом жизни, а его «мещанские маски» — защитными комическими вариациями на темы тех же фобий, которыми всерьез мучается герой-повествователь ПВС [«Перед восходом солнца» — М.Р.], узнаваемый также в мемуарах о реальном авторе»²⁴. С точки зрения этой теории Жолковский трактует и знаменитый сказ Зощенко, который «может быть понят как амбивалентное—ненадежное и прячущееся от опознания—повествование недоверчивого рассказчика о ненадежном мире»²⁵. Этим, во многом, и объясняет исследователь читательский успех Зощенко: «Востребованные действительностью, которая не замедлила оправдать самые худшие опасения, зощенковские неврозы обеспечили ему глубокую созвучность эпохе; воплощение, казалось бы, сугубо личных, но в то же время архетипических экзистенциальных травм обернулось верным портретом исторического момента»²⁶.

Особое место среди исследователей творчества М.М. Зощенко занимает Ю.В. Томашевский, посвятивший свою жизнь публикации статей о писателе, собиранию воспоминаний о нем и архивных материалов. Ему принадлежит статья, в которой исследуется проблема взаимоотношений А.М. Горького и М.М. Зощенко²⁷. В журнале «Звезда», в честь 100-летия со дня рождения Зощенко, были опубликованы ценные материалы о писателе и помещены статьи о его жизни и творчестве²⁸. Ю. Томашевский, используя архивные материалы и «Повесть перед восходом солнца», а также его донесения в штаб и письма родным, попытался восстановить жизнь Зощенко во время войны в 1915-1916 годах и реконструировать замысел книги «Записки бывшего офицера»²⁹. В этом же номере были опубликованы В.А. Петрицким письма Зощенко к Ольге Шепеловой, героине одного из многочисленных его романов³⁰. В этом же номере Ю. Томашевский опубликовал ряд писем читателей к Зощенко³¹, присланных ему в 1930-1940-х годах³². Им же напечатаны воспоминания В. Зощенко о последних днях писателя, которые позже вошли в книгу воспоминаний о М.М. Зощенко³³. Кроме этого в журнале были помещены ценные воспоминания Е. Хин об отдыхе с Зощенко и другими писателями в 1938 году в Коктебеле³⁴, отрывки из книги воспоминаний Л. Миклашевской³⁵, опубликована секретная записка А. Жданову³⁶ и нескольких документов Главлита, Управления пропаганды ЦК ВКП(б) и МГБ СССР, иллюстрирующие сложные взаимоотношения М.М. Зощенко с цензурой³⁷. В журнале «Дружба народов» Ю. Томашевским были опубликованы письма, проливающие свет на жизнь Зощенко в 1943-1958 годах и его попытки снова заняться литературой и стать полезным государству после ударов 1946 и 1954 годов³⁸.

Отдельного рассмотрения требует драматургическое наследие М.М. Зощенко, который в конце 1920-х годов начал писать пьесы, не имевшие, правда, успеха у публики³⁹. Драматургия М.М. Зощенко не является объектом исследования данной работы, поэтому мы лишь укажем на несколько работ, посвященных проблемам рецепции пьес Зощенко и исследованию их поэтики. Отдельно стоит отметить статью В.П. Муромского «Судьба драматургического наследия М.М. Зощенко»⁴⁰, его же статью и публикацию пьесы «За бархатным занавесом»⁴¹ и публикацию А. Филипповой пьесы «Очень приятно» (1946)⁴².Важным событием в зощенковедении стало появление уже упоминавшейся нами книги «Лицо и маска Михаила Зощенко», приуроченной к 100-летию со дня рождения писателя⁴³. В ней напечатаны письма Зощенко В.В. Кербиц-Кербицкой (будущей жене М. Зощенко), матери Зощенко, сестре Валентине и брату Виталию в период 1917-1921 годов⁴⁴, его ранние рассказы («рукописного» периода), впоследствии не публиковавшиеся⁴⁵. Отдельный раздел составляют статьи о Зощенко современных западных и русских филологов, таких как: Ю.К. Щеглов, А. Синявский, Т. Кадаш, Е. Голованова, Т.П. Ходж, А. К. Жолковский и др. Также представлена широкая подборка критических отзывов о творчестве Зощенко 1920-1950-х годов, где среди прочих помещены рецензии А. Воронского, В. Вешнева, М. Ольшевца, Ц. Вольпе, В. Ходасевича, П. Бицилли, Г.Адамовича и др.⁴⁶ Не случайно в книге приведены отзывы эмигрировавших писателей и поэтов: творчество М. Зощенко постоянно находилось в центре внимания эмигрантской критики, которая видела в нем обличителя убожества советского быта⁴⁷. Рецепции рассказов Зощенко заграницей посвящен ряд статей, содержащих отрывки из различных эмигрантских изданий⁴⁸.

Отдельного комментария заслуживает начавшаяся через несколько лет после смерти Зощенко публикация материалов, хранящихся в архивах. Следует отметить ценную публикацию Г.А. Белой статьи Михаила Зощенко о Чехове, в которой он рассуждает о природе чеховского смеха и о сатирических произведениях в целом и проводит параллели между творческим путем Чехова и своей жизнью⁴⁹. Позднее в Анн Арборе вышла книга «Неизданный Зощенко» под редакцией Веры фон Вирен, в которой впервые были опубликованы ранее не публиковавшиеся рассказы Зощенко 1910-х годов, часть из которых потом была переиздана в сборнике «Лицо и маска Михаила Зощенко», а еще позднее в сборнике рассказов под редакцией И.Н. Сухих⁵⁰, наброски статей о современных Зощенко писателях (В. Маяковском, А. Блоке, Б. Зайцеве, Н. Тэффи и др.), воспоминания самой Веры Владимировны и обширная биография М. Зощенко⁵¹.

Важными для исследователей творчества М. Зощенко являются два выпущенных относительно недавно сборника архивных материалов, хранящихся в РО ИРЛИ. В первой книге помещены важные для данной работы воспоминания В.В. Зощенко о 1916-1929 годах⁵², к которым мы будем неоднократно обращаться. Заслуживают внимания также читательские письма 1930-х годов⁵³, письмо Ильи Эренбурга Зощенко по поводу гонорара за книги последнего⁵⁴, письма М.С. Шагинян к М.М. Зощенко⁵⁵ и т.д. Во второй книге «Материалов к творческой биографии» опубликованы ценные материалы, связанные непосредственно не только с творчеством М. Зощенко, но и с его личной жизнью. А.И. Михайловым была опубликована переписка В. Князева с В. Зощенко⁵⁶,а Т.М. Вахитовой была написана информативная и интересная статья о В. Стениче и его дружбе с М. Зощенко⁵⁷. Особый интерес представляет публикация повести «М.П. Синягин» с авторской правкой, которая дает возможность проследить за ходом писательской мысли⁵⁸ и публикация скандально известного рассказа «Приключения обезьяны» с правкой автора, благодаря которой «в этом новом варианте помимо десятков мелких помет стилистического свойства оказались куски нового текста, носящие, как правило, более определенный либо назидательный, либо иронический, либо социальный смысл»⁵⁹. Цель этих исправлений автором статьи пока не выяснена, но важно, что указаны сами разночтения текста рассказа, опубликованного в № 12 журнала «Мурзилка» за 1945 год и более позднего варианта, который и явился поводом для появления Постановления от 14 августа 1946 года и опалы М. Зощенко.

Как видно из этого краткого обзора, проблема литературной репутации и литературного поведения почти не исследована филологами, хотя отдельные наблюдения о рецепции произведений Зощенко и о восприятии его личности современниками рассеяны по различным монографиям и статьям. К ним мы будем обращаться на протяжении всей нашей работы.

Целью данной работы является исследование литературной репутации М.М. Зощенко. В настоящее время ни одно исследование литературной репутации того или иного писателя не может обойтись без книги И.Н. Розанова «Литературные репутации»⁶⁰, который писал в предисловии : «[…] намечаются новые области для изучения: теория и история литературных репутаций. Первая займется исследованием факторов литературного успеха, классификацией и терминологией, вторая — изучением фактов в исторической последовательности, выяснением их социологических причин»⁶¹. И.Н. Розанов точно не формулирует, что именно он вкладывает в понятие литературной репутации, что дает нам повод согласиться с Н.А. Богомоловым, который в книге «Михаил Кузмин: Статьи и материалы» пишет: «В […] работе И.Н. Розанова о литературных репутациях не истолковано прямо и недвусмысленно, что же именно автор вкладывает в это понятие. […] очевидно, что в содержание термина входит исключительно реакция внешних интерпретаторов произведения и целокупного творчества автора: рецензии, критические осмысления, пародии, перепевы, цитация, включение в хрестоматии и т.д […]»⁶². Н.А. Богомолов заключает, что писатель или поэт, реагируя на складывающееся о нем мнение, «выстраивает и собственную позицию в литературе»⁶³.

При исследовании литературной репутации М.М. Зощенко, мы будем также оперировать понятием «литературного быта», предложенным Б.М. Эйхенбаумом⁶⁴.

Таким образом, в данной работе мы попытаемся исследовать проблему формирования литературной репутации М. Зощенко, путем анализа рецепции его произведений и его личности современниками и посредством реконструкции его реакции на эту рецепцию. Как мы постараемся показать, М. Зощенко пытался выстроить образ народного писателя, одновременно соотнося свою личность и свое творчество с классиками XIX века, провоцируя современников на постоянное сравнение его с А.П. Чеховым, Ф.М. Достоевским и ,особенно, Н.В. Гоголем.

В первой главе данной работы мы исследуем «рукописный» период творчества М. Зощенко, а также попытаемся реконструировать его «литературную репутацию» 1910-х годов. В связи с этим интерес представляют его первые попытки опубликоваться, о которых он больше никогда и нигде не упоминал. (За исключением эпизода с письмом в «Красную газету», описанном в повести «Перед восходом солнца»⁶⁵).

Во второй главе мы исследуем рецепцию его первой книги «Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова», а так же выявим ряд элементов в книге, направленных на создание репутации народного писателя. Важное значение здесь имеет и группа «Серапионовы братья»; в творчестве писателей, входивших в нее, как мы постараемся показать, присутствовала установка на сознательное жизнетворчество с элементами автоиронии и игры. Далее мы попытаемся выявить причины, побудившие Зощенко с головой уйти в журнальную работу, о которой его друзья отзывались с пренебрежением и неодобрением. Мы попытаемся показать, какими средствами М. Зощенко создавал образ народного писателя, и как этот образ расходился с реальным автором рассказов, прямым свидетельством чему послужит история с письмом в адрес Гомельского Исправтруддома.

В третьей, заключительной, главе будет исследован сборник читательских писем 1929 года «Письма к писателю», в котором наиболее ярко и открыто воплотились попытки Зощенко одновременно создать себе репутацию народного писателя и отождествить себя с Н.В.Гоголем. Анализ рецепции этого сборника покажет, какая пропасть лежала между реальным восприятием современниками Михаила Зощенко и тем образом, который он (сознательно или нет) пытался выстроить.

В заключение мы хотели бы очертить круг источников, которые были использованы в данной работе. Мы будем опираться не только на тексты М. Зощенко, но и на несколько его автобиографий, переписку с различными лицами, воспоминания современников⁶⁶, отзывы о его произведениях в периодической печати, также будут использованы архивные материалы архива Государственного литературно-мемориального музея М. М.Зощенко, ОР РНБ, РГАЛИ и РО ИРЛИ.

Глава 1

"ЛИТЕРАТУРНОЕ ПОВЕДЕНИЕ" И "ЛИТЕРАТУРНАЯ РЕПУТАЦИЯ" М.М ЗОЩЕНКО В 1914-1919 ГОДАХ

Эта глава посвящена анализу литературной репутации М. Зощенко в 1910-х годах, хотя в это время он еще не публиковался. В этот период приемы, которыми пользовался Зощенко, пытавшийся пробиться в литературу и создающий себе определенную репутацию писателя-декадента, наиболее прозрачны и реконструируемы. «Литературное поведение» и «литературная репутация» в названии главы даны в кавычках именно потому, что наши попытки являются в некотором смысле реконструкцией гипотетической литературной репутации М. Зощенко, то есть такой литературной репутации, которую он себе пытался создать и которую он получил бы, если бы смог оказаться в литературных кругах того времени. Мы обратимся к «рукописному периоду» М. Зощенко еще и в силу его малой изученности: для выявления механизмов создания им себе репутации декадентствующего писателя, мы исследуем его первые попытки опубликоваться, о которых он впоследствии нигде и никогда не писал.

Изучением раннего периода творчества М.М. Зощенко исследователи занимались сравнительно мало. Дм. Молдавский упоминает юношеские рассказы Зощенко «Сосед», «Мещаночка» и описывает его круг чтения — «здесь и Блок, и Пшибышевский, и Ницше, и Уайльд, и Мопассан, и, наконец, позднее, Маяковский»⁶⁷. Далее Дм. Молдавский цитирует план сборника статей «На переломе», о котором речь пойдет дальше, и делает вывод: «Мы не хотим акцентировать внимание на этих случайно сохранившихся юношеских заметках. И тем более выискивать в них ответ на сложный вопрос формирования эстетических взглядов писателя»⁶⁸. План сборника и очень краткий обзор творчества М. Зощенко 1914-1919 годов также присутствуют в книге А.Н. Старкова, который уже в ранних рассказах писателя подметил стилистические черты, характерные для произведений М. Зощенко 1920-х годов⁶⁹. Наиболее подробное описание и анализ рукописного периода М.М. Зощенко представлены в I главе книги М.О. Чудаковой «Поэтика Михаила Зощенко», в которой она исследовала ранние рассказы Зощенко⁷⁰ и источники, послужившие основой для сборника статей «На переломе» (1919), к которому мы еще вернемся⁷¹.

М.О. Чудакова отметила, что «Зощенко вел отсчет своей писательской биографии с 1920 и все написанное ранее никогда не печатал»⁷². Действительно, в немногочисленных автобиографиях Зощенко предпочитал не упоминать о своих занятиях литературой в 1914-1919 годах. В автобиографии 1924 года М. Зощенко писал о себе: «В 1921 году занялся литературой»⁷³. Отвечая на вопросы анкеты 1920-х годов «Какое влияние оказала революция на Вашу творческую деятельность?», Зощенко заметил: «Я начал писать после революции, так что, к сожалению, не имел возможности заметить, каким образом Октябрьская революция отразилась на моей работе»⁷⁴. В автобиографии 1933 года Зощенко тем не менее отмечает свои ранние литературные опыты: «До 25 лет⁷⁵ я писал изредка. Иной раз не писал годами. Но стремление к литературной работе было почти всегда. Стало быть, я имел за плечами пятнадцатилетний опыт, когда после революции начал работать как профессионал»⁷⁶. И далее: « С 20 по 22 год переменил много профессий. […] С 20 года начал писать. С 22 работаю исключительно в литературе»⁷⁷. В более поздней автобиографии первым годом занятий литературой он называет 1921⁷⁸, а в автобиографии 1953 в качестве отправного пункта указан 1920 год⁷⁹.

Самые первые, детские, опыты М. Зощенко датированы 1902-1906 годами (стихотворения) и 1907, 1910 ( рассказы «Пальто» и «За что?)⁸⁰. С 1914 года он начинает систематические занятия литературой, о чем свидетельствуют его записи:

« 1914 — Письма. Наброски.

1915 — Письма. Эпиграммы.

1917 — Рассказы»⁸¹.

24 апреля 1914 года Зощенко был «по постановлению Правления С.-Петербургского университета отчислен за невзнос платы за весен[нее] пол[угодие] 1914 г.⁸²»; в мае того же года он уезжает на Кавказ и служит контролером в поезде на железнодорожной ветке Кисловодск-Минеральные воды, где и пишет один из первых рассказов «Разложение»⁸³. 1 февраля 1915 года он «окончил ускоренные четырехмесячные курсы военного времени и произведен в прапорщики с зачислением по армейской пехоте»⁸⁴, а уже 5 февраля «отправлен в распоряжение штаба Киевского военного округа, откуда командирован за пополнением в Вятку и Казань»⁸⁵. Позднее, выстраивая героическую биографию, Зощенко почти нигде не пишет об отчислении из университета за невзнос платы за обучение и о работе контролером за исключением автобиографии 1933 года, помещенной в конце повести «Возвращенная молодость»: «Весной 1914 года я, без денег, поехал на Кавказ и поступил там на железную дорогу контролером поездов (на линии Кисловодск-Минеральне Воды)[…] Кроме того, я был уволен из университета за невзнос платы»⁸⁶. В шуточной автобиографии 1922 года «О себе, об идеологии и еще кое о чем», опубликованной в «Литературных записках» рядом с автобиографиями других «серапионов», Зощенко писал: «В 13-м году поступил в университет. В 14-м поехал на Кавказ. Дрался в Кисловодске на дуэли с правоведом К. После чего почувствовал немедленно, что я человек необыкновенный, герой и авантюрист, — поехал добровольцем на войну»⁸⁷. В автобиографии 1924 года Зощенко так же уклончив: «В 1913 году я окончил классическую гимназию и поступил на юридический факультет Петербургского университета. Курса не кончил. В 1915 году пошел добровольцем на фронт»⁸⁸. В 1933 году Зощенко написал о себе: «Учился два года в университете на юридическом факультете. В 14 году пошел добровольцем на фронт. (Скорей из любопытства, чем из патриотических чувств)»⁸⁹. В другой, поздней, автобиографии он также придерживается этой версии событий: «В 1913 году я, по окончании гимназии, поступил на юридический факультет Петербургского университета. Однако со второго курса ушел на войну. Два года провел на фронте, офицером»⁹⁰. В автобиографической справке 1950 года содержится почти идентичная информация: «Закончив гимназию, я поступил в Петерб[ургский] университет на юридический факультет. Со второго курса (1915?) пошел на войну прапорщиком, закончив ускоренные военные курсы»⁹¹. В «Материалах для биографической справки», одном из самых поздних автобиографических источников, говорится: «В 1913 году М. Зощенко, по окончании гимназии, поступил на юридический факультет Петербургского университета. В 1915 году, оставив университет и закончив краткосрочные военные курсы, ушел прапорщиком на фронт»⁹². Как видно из этого перечня автобиографических отрывков, М. Зощенко затушевывал события, связанные с отчислением из университета и работой контролером на железной дороге.

Попытка восстановить картину жизни М. Зощенко на войне в 1915-1916 годах была предпринята Ю. Томашевским⁹³; мы хотели бы остановиться подробнее на событиях 1916-го года. В апреле 1916 года Зощенко едет в отпуск, узнает, что Надежда Русанова-Замысловская, с которой он познакомился и которую он полюбил в 1911-м году, выходит замуж. На следующий день он уезжает обратно в полк. В РО ИРЛИ сохранилось его письмо к ней, в котором он отговаривает ее от замужества: «Ваша Свадьба? Зачем? Если Вы хотите продолжить любовь мою не требуйте свадьбы и не отдавайтесь мне. Будьте как сказка: всегда желанная, будьте в этом лесу нимфа, у омута — омут, на берегу русалка… Только одно лето… Я говорил вам это… Не отдавайтесь мне. Сейчас, когда я не опьянен еще близостью Вашей, я так прошу: не отдавайтесь мне. Потом я буду просить, умолять ласково и требовательно, может быть соглашусь на все условия — не верьте. Будьте неуловимы. Бедная, как Вас поразило это…Вы ведь любили меня… Что это насмешка или прихоть? Вы не знали.

Это — желание любить Вас»⁹⁴. Он пишет в том же письме к Надежде Русановой-Замысловской: «Вы научились понимать меня. Вы поняли […]. Любите, иногда допускайте близость, но не вечно-[нрзб.] пошлое испробованное сожительство»⁹⁵.

М. Зощенко. 1916 г.

Письмо отчаявшегося Зощенко не датировано и, видимо, являясь письмом лишь наполовину, представляет собой литературное упражнение. Как мы уже упоминали, о замужестве Н. Русановой-Замысловской он узнает в апреле 1916 года, но отрывок из этого письма под названием «Вы замуж выходите…» датирован осенью 1916 года96. Видимо, письмом его можно назвать лищь условно, так как письмо с просьбой не выходить замуж, написанное спустя несколько месяцев после свадьбы Русановой-Замысловской, теряет всякий смысл. Поэтому мы предположили, что у него иные задачи. Зощенко стремился выражаться в стилистике модного тогда декаданса и идей свободной любви97.Видимо, таким образом в нем, с одной стороны, выражалась потребность писать98, с другой — форма писем позволяла ему выстроить в глазах окружающих определенный образ и создать репутацию утонченного декадента, тоскующего и не понятого женщинами.

Видимо, письмом его можно назвать лищь условно, так как письмо с просьбой не выходить замуж, написанное спустя несколько месяцев после свадьбы Русановой-Замысловской, теряет всякий смысл. Поэтому мы предположили, что у него иные задачи. Зощенко стремился выражаться в стилистике модного тогда декаданса и идей свободной любви⁹⁷В.В. Зощенко вспоминала, что в это время он пишет много писем разным женщинам: «В фронтовой тетради &mdash черновики его писем, «писем к женщинам», которые он писал из «Действующей армии». Не знаю — все ли эти письма были адресованы реальным женщинам, возможно, некоторые — например — «Евгении А.» при которых имеется даже «планы» письма-рассказа, или «Письмо тоскующему другу» были полностью «литературными произведениями», но для писем характерно одно — «красивый», «изысканный» слог […] И кажется — это письмо в основном,— потребность писать»⁹⁹. В альбоме А.Е. Крученых, посвященном М.М. Зощенко¹⁰⁰, хранится записка на фр. языке с постскриптумом по-русски: «Я хочу Вас поцеловать 100 раз»¹⁰¹. Зощенко приписал сбоку от записки: « Эта любовная записка получена в счастливые дни* моей молодости. Тогда был красивый и наглый. И ничего не стоило получать такие голубые строчки! А теперь — жизнь не удалась! Бывш. капитан Кавк. дивизии М. Зощенко. *— 1916 год»¹⁰². Приписка к письму не датирована, но можно высказать осторожное предположение, что она относится к первой половине 1920-х годов, так как в это время Зощенко находился в депрессии. Этот факт свидетельствует о том, что он получал любовные письма от женщин, поэтому некоторые из его фронтовых писем вполне могли адресоваться реальным людям, и второе, что в 1920-годы популярность среди женщин он сделал фактом своей биографии, всячески ее подчеркивая и конструируя образ смелого, отважного офицера.

В марте 1917 года М. Зощенко в связи с обострением болезни (он был отравлен газами 20 июля 1916 года) был отчислен в резерв и вернулся в Петроград, где и познакомился с будущей женой В.В. Кербиц-Кербицкой¹⁰³. Позднее она вспоминала, что в это время М. Зощенко писал ей письма хотя они встречались тогда почти каждый день: «И эти письма […] тоже были литературными произведениями и в них перекочевали некоторые фразы и мысли из писем «фронтовой тетради» […]»¹⁰⁴. Письмо «Гимн придуманной любви» — «казалось бы развенчивающий любовь, кончается обещанием «с галантной улыбкой» исполнять капризы любимой женщины, придумать для нее «НОВОЕ ЧУВСТВО»…дать ей нездешнюю любовь…»¹⁰⁵. Он писал: «Мы никогда не верим в любовь, как в святыню, но говорим, преступно говорим и раскрашиваем свое влечение, как будто бы это чувство «нездешнее» и особенное, чтобы покорить женщину или умом, или красотой, или вечной и непробованной силой, силой любви. Иначе нет дороги к женскому телу!»¹⁰⁶. Письма «Дайте мне новое»¹⁰⁷ и «Пришла тоска — моя владычица, моя седая госпожа»¹⁰⁸ также являются скорее литературными произведениями. В письме «Дайте мне новое» он воспроизвел мысли и чувства двух влюбленных людей.

Любимыми писателями Зощенко в ту пору были А. Вербицкая¹⁰⁹, М.П. Арцыбашев (роман «Санин»)¹¹⁰, А. Каменский и др. В библиотеке М. Зощенко сохранились книги стихов В. Гофмана и Вл. Нелединского с замечаниями и отметками Зощенко на полях, предположительно сделанными в 1917 году. На 9-ой странице книги Виктора Гофмана, начинающей новый цикл стихов «Природа», написано рукой Зощенко: «Пришла тоска — моя владычица. Моя седая госпожа»¹¹¹. В книге подчеркнуты следующие стихотворения: «Мороз»¹¹², «Крик альбатроса»¹¹³, «Смех»¹¹⁴, «Ушедшей»¹¹⁵, «Заснуть»¹¹⁶ и др. В книге Вл. Нелединского «Томление духа. Вольные сонеты»¹¹⁷ Зощенко отметил следующие строки, видимо, наиболее его затронувшие или заинтересовавшие:

«XVII Но мы не знаем, в чем надежды наши, —

И каждый миг так безнадежно страшен,

И каждый день лепечет нам: усни!»¹¹⁸

Замечания Зощенко на полях книги свидетельствуют о его повышенном интересе к стихотворениям, в которых так или иначе на первый план выступает мотив тоски и бренности бытия.

Среди авторов, влиявших на молодого Зощенко, по свидетельству В.В. Зощенко «были и философские сказки Уайльда, были поэмы Пшибышевского […]»¹¹⁹. В это время Зощенко пишет ныне опубликованные сказку «Каприз короля» (лето 1917г.)¹²⁰, ноктюрн «Костюм маркизы» (май 1917г.)¹²¹, рассказы «Актриса» (5 июля 1917г.)¹²², «Конец» (Июнь 1917г.)¹²³, «Случай с гусаром» (июнь 1917)¹²⁴ и др. Чувственность и культ тела отразились в рассказе «Сосед» (осень 1917г)¹²⁵, в котором рассказывается о молодой женщине, вышедшей замуж за немолодого мужчину и изменявшей ему с сильным, молодым соседом. Муж подсмотрел однажды, потом еще несколько раз посмотрел на них, и в итоге перестал отпускать Маринку к соседу, чувствуя в себе силы и желание. В рассказе «Мещаночка» (Июль 1917 г.)¹²⁶ повествуется о девушке, которая надоела своему другу и который предложил ее приятелю.

М. Зощенко. 1917 г.

В сентябре 1917 года Зощенко командируют в Архангельск, где он назначается адъютантом дружины и выбран секретарем полкового суда127. В.В. Зощенко писала в своих воспоминаниях: «[…] зима 1918 года прошла «под знаком Ницше». И позднее, в марте 1920-го года, писал он мне — «посылаю тебе две любимейших мои книги — конечно, Блок, и, конечно, Ницше»128. В. Зощенко цитирует отрывок из письма к ней М. Зощенко, посланного из Архангельска зимой 1918 года, а весной этого же года, уже в Петрограде, М. Зощенко пишет «философские раздумья или, как он сам назвал, — «памфлет-поэму» — «Боги позволяют», где и стиль и мысли от Ницше»129. &laquПамфлет-поэма» «Боги позволяют» состоит из коротких разделов: «О мудреце с задумчивым профилем и о кусающей истине», «О стыдливой тайне человека и о маленькой накрашенной кокетке»,

В сентябре 1917 года Зощенко командируют в Архангельск, где он назначается адъютантом дружины и выбран секретарем полкового суда¹²⁷. В.В. Зощенко писала в своих воспоминаниях: «[…] зима 1918 года прошла «под знаком Ницше». И позднее, в марте 1920-го года, писал он мне — «посылаю тебе две любимейших мои книги — конечно, Блок, и, конечно, Ницше»¹²⁸. В. Зощенко цитирует отрывок из письма к ней М. Зощенко, посланного из Архангельска зимой 1918 года, а весной этого же года, уже в Петрограде, М. Зощенко пишет «философские раздумья или, как он сам назвал, — «памфлет-поэму» — «Боги позволяют», где и стиль и мысли от Ницше»¹²⁹ «О стыдливой тайне человека и о маленькой накрашенной кокетке» «О звере умирающем и звере кричащем», «Боги позволяют лгать», «О божественной трагедии», «Смертельные укусы», «О добродетельном осле», «Молитва богам», и датирована весной 1918 года¹³⁰.

С поэмой «Боги позволяют» связана одна из первых попыток опубликоваться, о которой М. Зощенко нигде и никогда в дальнейшем не упоминал. В РО ИРЛИ нами было обнаружено письмо М. Зощенко Принцессе Грезе в «Журнал для женщин», датированное летом 1918 года¹³¹. Журнал для женщин начал выходить в 1914 году, в 1926 году на №6 издание прекратилось. Принцесса Греза являлась постоянным сотрудником журнала и вела там рубрики «Почтовый ящик», «Ответы подписчицам» и «Интимные беседы». В журнале наряду со статьями, обзорами мод и ответами подписчицам печатались маленькие рассказы В. Клэр, П. Безпалова и др. Например в № 7 (9 апреля) за 1917 год были напечатаны достаточно беспомощные в художественном смысле рассказы «Люсины калоши» В. Клэр¹³², «Дарья» П. Безпалова¹³³, а также письмо «Почему я понравилась своему мужу (Из женского письма)» Веры Николаевой¹³⁴. В рубрике «Почтовый ящик»Принцесса Греза давала советы преимущественно женщинам. Например Голубой лилии: «Да, в чем же, собственно вы сомневаетесь? У вас нет оснований ни для ревности, ни для слез»¹³⁵. Или Анютиным глазкам (не из Петрограда): «Почему Д. Вас не бросает? Да потому, что любит. Кто вам сказал, что любят обычно за что-нибудь? Солнце всего именно без толку, без смысла, смешно любят. Темпераментом никого не удивите»¹³⁶ и т.д. В этот журнал Зощенко решил отослать свои короткие новеллы: «Мне почему-то странно Вам сказать: принцесса, но я говорю — сегодня я чуточку сантиментален. Я сантиментален нечасто: когда говорю о женщинах и когда в зеркало смотрю на две своих морщинки у губ — печать печали моей и думы . […] Я знаю: у Вас нежная душа и вы сами боитесь правды. Оттого то Вы часто печальны, оттого то и вы поймете меня»¹³⁷.

Это явно черновик письма, так как нет подписи М. Зощенко и ближе к концу текста почерк его становится все небрежнее, некоторые буквы пропущены, а слова сокращены. Наибольший интерес в обнаруженном нами письме Принцессе Грезе вызывают цитаты из его «памфлета-поэмы» «Боги позволяют». Например, в поэме «Боги позволяют» в главке «О божественной трагедии» написано: «О если б я был небожителем, приказал бы я людям называть ее истиной.

Не я прошу у богов смерти и душевного мрака, если боги позволяют лгать. Тогда мир как солнце и солнце смеется миру [Курсив наш —М.Р.]»¹³⁸.

В письме Принцессе Грезе читаем: «Вплетаем нежный вздор и милые нелепости в жизнь женщины. И тогда они не только зауряд[ные] — женщины, тогда они милые, непонятные, вздорныя…

Тогда мир, как солнце и солнце смеется миру [Курсив наш — М.Р.]»¹³⁹. Далее в главке под названием «О стыдливой тайне человека и о маленькой накрашенной кокетке» написано: «Мы часто верим только лжи, ибо как можем мы говорить правду. Если правда всегда безнадежно суха и скучна и часто уродлива, а ложь красива, нежна и таинственна [Курсив наш—М.Р.]»¹⁴⁰. А в письме к Принцессе Грезе он написал: «И мы должны любить ложь.

И мы верим ей, ибо как можем мы поверить правде если правда всегда скучна [ и суха] и часто уродлива, а ложь красива. нежна и таинственна [Подчеркнуто нами—М.Р.] […] Если вы поймете меня, простите, то я скажу Вам еще о маленькой тайне женщины, о придуманной любви, о новом чувстве [Подчеркнуто нами — М.Р.] и [о лжи [?] обрученн [?]. с женщин] »¹⁴¹. Подчеркнутые слова «о придуманной любви» перекликаются с письмом Вере В.Зощенко «Гимн придуманной любви» (июнь 1917)¹⁴², а «о новом чувстве» — с письмом «Дайте мне новое» (лето 1917 года)¹⁴³ и сказкой «Каприз короля» (лето 1917)¹⁴⁴. Мы не знаем, отослал ли М. Зощенко это письмо, были ли напечатаны его рассказы, но в любом случае эти документы остаются важным источником, дающим представление о литературном поведении М. Зощенко, который, пытаясь попасть в литературу и приобрести определенную литературную репутацию, формирует в глазах потенциальных читателей образ утонченного писателя-ницшеанца.

Почти одновременно с этой попыткой опубликоваться Зощенко отсылает два рассказа в редакцию «Красной газеты». В отличие от истории с «Журналом для женщин» этот факт своей биографии М. Зощенко превращает в литературный факт. В повести «Перед восходом солнца» напечатана маленькая новелла под названием «Сыр бри», в которой он кратко описал посланный рассказ: «Я написал маленький рассказ о деревне […] Немножко манерно, с украшениями, с латинской цитатой»¹⁴⁵. В.В. Зощенко в воспоминаниях написала, что М. Зощенко послал рассказ «Чудесная дерзость»¹⁴⁶ под псевдонимом М. Чирков¹⁴⁷. М.О.Чудакова отметила, что в фельетоне «Чудесная дерзость» нет ни слова о деревне, как нет и латинской цитаты, поэтому она сделала вывод, что речь идет о другом, не дошедшем до нас рассказе¹⁴⁸. Зощенко так описал свои впечатления от ответа В. Князева: «Каждый день я подхожу к забору, на котором наклеена «Красная газета». В газете «Почтовый ящик». Там ответы авторам […]Моросит дождь.Холодно. Я стою у газеты и просматриваю «Почтовый ящик».

Вижу: «М. М. Чиркову. — Нам нужен ржаной хлеб, а не сыр бри» […]Боже мой! Для кого же это я так написал? Разве так следовало писать?.. Старой России нет… Передо мной — новый мир, новые люди, новая речь…»¹⁴⁹. Действительно, Зощенко отправил рассказ в «Красную газету» и ответ ему был напечатан в № 190 «Красной газеты» за 1918 год на 4-ой странице в рубрике «Почтовый ящик. Ответы Князева¹⁵⁰»: «М.Чиркову. — Не для нас: нам нужен хлеб, а не сыр бри»¹⁵¹. М. Зощенко немного лукавил, когда писал в повести «Перед восходом солнца», что старого мира уже нет, что кругом новый язык и новые люди. В 1919 году он, несмотря на этот ответ В.Князева, еще сочинял письма и новеллы в прежнем стиле. 1919-м годом датируется отрывок «Какие у вас прекрасные игрушки»: «Ковер под ногами вышит мелким блестящим бисером из [чужой] нежности. Но прекрасней всего вот тот [паж]-марионетка [в костюме пажа]. Каждую минуту он великолепно восхищается Вами, каждую минуту он кричит, что прекрасны Вы…

Эй женщина, берегите игрушки свои»¹⁵².

По версии М.О. Чудаковой, которая кажется нам вполне убедительной, М.Зощенко, записавшийся на занятия литературной студии К.Чуковского летом 1919 года, в это же время задумал сборник статей «На переломе», хотя приступил собственно к его написанию осенью того же года¹⁵³. Мы не будем описывать его в данной работе, так как он исследован и описан в ряде работ¹⁵⁴; наиболее тщательный и подробный анализ представлен в книге М.О. Чудаковой «Поэтика Михаила Зощенко»¹⁵⁵. Согласно одному из вариантов плана, М. Зощенко намеревался написать статьи о В. Инбер¹⁵⁶, И. Северянине, А. Вертинском ( отдел «Неживые люди»), Б. Зайцеве и З. Гиппиус («Поэзия безволья»), Александре Блоке («Трагический рыцарь»), которые вместе составляли главу «Кризис индивидуализма». В главе «На переломе» он намеревался написать о А. Блоке (Поэма «12»), и В. Маяковском («Поэт безвременья»). В последней главе «Нигилисты и порнографы» должны были быть статьи об М.П. Арцыбашеве («Санин»), А. Вербицкой («Если ты целуешься…») и А. Каменском.¹⁵⁷ Судя по наброскам к книге, М. Зощенко резко поменял литературные пристрастия и обрушился на своих бывших кумиров — М.П. Арцыбашева, В. Инбер, А. Каменского, А. Вертинского и др. В набросках к статье об Арцыбашеве Зощенко пишет: «Как же странно и как болезненно преломилась в сердце русского писателя идея, созданная индивидуализмом, — о свободном и сильном человеке!» С одной стороны Арцыбашевский Санин, в котором – «Сильный человек, которому все позволено, грядущий человек-бог, обратился в совершеннейшего подлеца и в эгоиста. А радость его жизни — в искании утех и наслаждений. И бог любви — в культ тела». Но все же — «лишь один сильный человек во всей литературе — Арцыбашевский Санин». «Но Санин –это меньшинство, это лишь одна крайность индивидуализма, другая страшнее, другая — пустота, смертная тоска и смерть [Б. Зайцев—М.Р.]»¹⁵⁸.

Одновременно с отрицанием старых литературных авторитетов¹⁵⁹, М. Зощенко пишет о новых поэтах, захвативших его мысли, — В. Маяковском и Ал. Блоке¹⁶⁰, а так же включает в книгу главу «Ложнопролетарская литература», состоявшую из двух разделов: «Поэзия борьбы и разрушения» («Князев, Самобытник, Бессалько») и «Имитация Уитмена («Арский, Клюев, Кириллов»)¹⁶¹. М.О. Чудакова отмечает, что на одном из вариантов плана книги рядом с названием «Ложнопролетарская литература» Зощенко написал: «истинно пролетарской литературы тоже не видно»¹⁶². М.О. Чудакова подробно исследовала заметки М. Зощенко на книгах П. Бессалько и Ф. Калинина «Проблема пролетарской культуры. Пути и достижения пролетарской культуры в освещении рабочих писателей» (1919г.)¹⁶³, П.Арского «Кровь рабочего. Рассказы» (1919 г.) и др.¹⁶⁴ Все это служит прекрасной иллюстрацией изменившихся взглядов М.Зощенко, который обратил внимание на пролетарскую литературу и, видимо, именно в это время (а не в 1918 году, как он пишет в повести «Перед восходом солнца») задумался о возможности создать истинно пролетарскую (народную) литературу. Этой идее он посвятил, как мы увидим, всю свою жизнь. На обложке книги В. Попова «Рассказы» (1919) рукою М. Зощенко сделана запись: «Была война — писали рассказы военные.

Была революция — револ[юционные].

Теперь пишут рассказы и песни борьбы — это не пролет[арская] л[итература]»¹⁶⁵.

В данной главе мы описали круг чтения молодого Зощенко, который увлекаясь идеями свободной любви и, позднее, книгами Ф. Ницше, в письмах к будущей жене, сестре, матери и другим лицам, пытался выстроить образ писателя-ницшеанца. Именно в этом качестве он хотел дебютировать в литературе, о чем свидетельствует письмо с рассказами, посланное им в «Журнал для женщин» — факт, о котором он больше никогда и нигде не писал и не упоминал. Видимо, под влиянием занятий в студии К. Чуковского, он меняет свои взгляды и начинает изучать пролетарскую литературу, навсегда расставаясь с любимыми писателями юности. Дальнейшая его литературная деятельность будет подчинена задаче построения новой народной литературы, и позиционировать себя М. Зощенко будет уже не как писатель-декадент или писатель-ницшеанец. Он будет пытаться создать себе репутацию народного писателя, корректируя ее в соответствии с критическими отзывами современников на его произведения.

ГЛАВА 2

МИХАИЛ ЗОЩЕНКО В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ 1920-Х ГОДОВ: РОЖДЕНИЕ ЛИТЕРАТУРНОЙ РЕПУТАЦИИ

2.1 Восприятие критикой первой книги М. Зощенко «Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова» и история с журналом «Современник» как факт литературной репутации писателя.

В этой главе мы рассмотрим восприятие критикой первой книги Зощенко, попытаемся показать, каким образом он сознательно выстраивал образ народного писателя, в некоторой степени, отождествляя себя с рассказчиком «Рассказов Назара Ильича господина Синебрюхова» в рамках присущей «серапионовым братьям» «атмосферы игры, карнавала»¹⁶⁶.

В связи с формирующейся литературной репутацией М. Зощенко мы попытаемся прояснить один темный эпизод, описанный в повести «Перед восходом солнца» и повествующий о еще одной попытке публикации в толстом журнале. В центре второй части этой главы будет стоять исследование работы Зощенко в сатирических журналах — отношение к ней самого Зощенко и ее восприятие друзьями-писателями. В качестве иллюстрации огромной популярности рассказов писателя, мы опишем случай плагиата у него одним из заключенных Гомельского Исправтруддома.

10 июля 1919 года начались занятия Студии при издательстве «Всемирная литература»¹⁶⁷, организованном М. Горьким. Как мы уже упоминали в первой главе, М. Зощенко записался в Студию летом того же года. Литературная студия при издательстве «Всемирная литература» прекратила свое существование в декабре 1919 года: «С открытием «Дома искусств» в бывшем купеческом особняке Елисеева (Мойка, 59), состоявшимся 19 декабря 1919 года, Студия «Всемирной литературы» перенесла свою работу во вновь открытый творческий клуб и стала уже именоваться Литературной Студией «Дома искусств»¹⁶⁸. Среди преподавателей Студии были В. Шкловский, Ю. Тынянов, Н. Гумилев, Е. Замятин, Б. Эйхенбаум, В. Жирмунский и др.

Сообщение об образовании группы «Серапионовы братья» было напечатано 1 ноября в № 1 «Летописи Дома литераторов» за 1921 год¹⁶⁹, а днем своего рождения «Серапионы» считали 1 февраля 1921 года¹⁷⁰. А.Д. Зайдман пишет, что «с этого времени, видимо, «серапионы» перестают посещать Студию «Дома искусств», хотя субботние встречи вновь созданной группы проходили в том же помещении, а бывшие студийные учителя были частыми гостями этих собраний»¹⁷¹. В группу «Серапионовы братья» входили, по воспоминаниям К. Чуковского, М. Слонимский, Л. Лунц, В. Познер, И. Груздев, Е. Полонская, М. Зощенко, К. Федин, Вс. Иванов, Вен. Каверин и Н. Тихонов¹⁷².

До выхода своей первой книги «Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова» [Далее — «Рассказы…» — М.Р.] Зощенко пишет рассказы «Лялька пятьдесят», «Война», «Старуха Врангель» и др. и выступает с их устным чтением¹⁷³. Нас же интересует его первая книга, вышедшая в издательстве «Эрато» в декабре 1921 года (но датированная 1922 годом)¹⁷⁴.

Исследователи творчества М. Зощенко рассматривали эту книгу с разных позиций. Дм. Молдавский анализируя «Рассказы…», сосредотачивал свое внимание на главном герое, которого, по его мнению, Зощенко изобразил со всей силой своего сатирического дарования: «Штришок за штришком, и перед нами встает весьма характерный, очень тонко очерченный пером сатирика персонаж, порожденный годами войны, разрухи, голода»¹⁷⁵. Последовательно описывая поведение главного героя цикла, он приходит к выводу: «Все эти черты делают Назара Ильича господина Синебрюхова не только смешным, но и в достаточной мере страшным […] Для последующего творчества М. Зощенко очень важно, что герой уже этих первых его рассказов — сатирический персонаж, чаще всего разоблачающий сам себя»¹⁷⁶.

А.Н. Старков в книге «Михаил Зощенко: Судьба художника» описывает историю создания книги, приводит цитаты из рецензий Н. Асеева и А. Воронского на нее и исследует языковые приемы построения ее повествования: «Каждая следующая фраза здесь ставит под сомнение, а то и прямо отрицает предшествующую»¹⁷⁷. И далее: «В языке Синебрюхова причудливо переплелись просторечие […] и «благородная» лексика. […] Столкновение этих разнородных элементов создает особый неконкретизированный тон повествования, особую, неопределенно-сказовую интонацию, за которой проступает комический облик простоватого неудачника»¹⁷⁸.

Анализируя различные фобии М. Зощенко, А.К. Жолковский обращается к «Рассказам…» в связи с мотивом руки в творчестве писателя: «Рука была одной из главных невротических фиксаций зощенковского «я»¹⁷⁹. Жолковский классифицирует возможные способы «обезвреживания рук»: «Отпор». Предварительными мерами сопротивления рукам являются подозрение, оценка опасности и предупреждение агрессорам. Так, в сюжете из «РНС» [«Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова» — М. Р. ] изобилующем «руками»,

герою угрожают побоями: « —…Снимай, говорит, Георгия, сейчас я тебя, наверное, ударю», а он отвечает: « —Нет… ваше высокоблагородие, я в боях киплю и кровь проливаю, а у вас, говорю, руки короткие»¹⁸⁰. Назар Ильич Синебрюхов в книге А.К. Жолковского предстает «компенсаторным идеалом раннего Зощенко»¹⁸¹. Он пишет: «Разумеется, Синебрюхов это «сказовая маска», но «ручная сила» как раз и заимствуется зощенковским «я» у агрессивных здоровяков»¹⁸².

Первой книге М. Зощенко М.О. Чудакова посвятила отдельную главу¹⁸³. Главным образом ее интересует соотношение «безличного» и «личного» сказа в произведениях Зощенко: «Расплести голоса героев и рассказчика становится все более трудно: диалог передается теми же формами, что и речь рассказчика. Личный сказ полностью замещает собой безличный.[…] Первое лицо рассказчика, введенное в повествование непосредственно, произвело в прозе Зощенко настоящую революцию: фабула отодвинулась на задний план и вычленяется с трудом: рассказчик как бы не в силах восстановить события в их связи и последовательности […]»¹⁸⁴. В «Рассказах…» Зощенко она видит рождение интереса писателя «к новому языковому сознанию, становившемуся достоянием самых широких слоев, ко всему его еще не расчлененному сумбуру»¹⁸⁵. Мы же рассмотрим «Рассказы…» под несколько иным углом зрения. Эта книга интересует нас в свете проблемы сознательного построения Михаилом Зощенко образа народного (из народа и для народа) писателя.

Как мы уже упоминали, «Рассказы…» были изданы М. Зощенко в «Эрато». Он стал пайщиком этого издательства по совету Е. Полонской, которая подробно описала этот эпизод в своих воспоминаниях¹⁸⁶. В ответ на ее предложение М. Зощенко и И. Груздеву издать отдельные книжки, Зощенко сказал: « — У меня есть несколько вещичек […] и я издал бы их отдельным сборником, назвав его «Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова». Мы договорились о пае, и Зощенко принес свою рукопись, поставив условие не печатать его фамилию на обложке, а пометить ее только на титульном листе. Он потребовал также, чтобы обложка была из самой дешевой оберточной бумаги, наподобие лубочных изданий»¹⁸⁷. При брошюровании была допущена ошибка и под обложкой «Рассказов Назара Ильича господина Синебрюхова» оказался трактат «О трагическом» К. Державина. Зощенко, по воспоминаниям, Е. Полонской ужасно рассердился, узнав об этом. Для Зощенко момент некоторой анонимности книги, ее народности, был чрезвычайно важен. Он акцентировал на этом внимание потенциальных читателей книги — в альбоме А.Е. Крученых «17 лет жизни М. Зощенко (1916-1933)» есть вклеенная обложка «Рассказов…» с надписью на полях рукою М. Зощенко: «Обложка моей первой книги — без фамилии! М. Зощенко»¹⁸⁸. В автобиографии 1933 года, помещенной в конце повести «Возвращенная молодость», он также упомянул эту книгу: «[…]я написал первые свои рассказы и издал первую свою книжку без фамилии на обложке — «Рассказы Назара Синебрюхова»¹⁸⁹ Интерес вызывает и имя главного героя цикла — Назара Ильича. В книге Г. Иванова «Петербургские зимы» (1928), которую лишь условно можно назвать биографическим источником, описывается история похода самого Иванова с Н. Гумилевым к сапожнику: «

— Ну, мой у Лавры не простой сапожник [Н. Гумилев говорит Г. Иванову —М.Р.]. Я поэтому к нему и хожу. Умнейший старик. Начетчик — священное писание знает, как архиерей, о Пушкине рассуждает.[…] мужик с Волги, в тридцать лет писать научился. Но умнейший человек и презабавный. Вроде Клюева, только поострей. Да ты сам увидишь»¹⁹⁰. Сапожника звали Илья Назарыч, и он, действительно, пока чинил сапоги, вел с Гумилевым ученые разговоры: «

-- Трудно на Вас работать, господин Гумилев. Селезнем ходите, рант сбиваете. Никак подметку не приладишь […]

-- Все-таки, Илья Назарыч, почему же Пушкин немец?.. […]

— Ну, как по-вашему? Люблю! Что же он любит? Петра творенье. Русскому ненавидеть впору, а он — люблю. Немец! Державу любит! Теченье! Гранит — нашими спинами тасканный, на наших костях утрамбованный!..Ну?..»¹⁹¹. Далее выясняется, что Г. Иванов, ночуя у приятеля В., уже видел этого старичка — он поклонялся сатане. Пока мы не можем сказать, существовал ли в действительности сапожник Илья Назарыч, имя которого М. Зощенко использовал в первой своей книжке, или история, рассказанная Г. Ивановым, является литературной игрой, постфактум обращенной к личности М. Зощенко и его первой книге. Отметим лишь, что М. Зощенко в апреле-мае 1918 года «работает подмастерьем в сапожной мастерской на Васильевском острове»¹⁹² и в дальнейшем упоминает об этом в повести «Перед восходом солнца»¹⁹³ и в своих автобиографиях. Например в автобиографии 1927 года он пишет: «Наиболее интересные профессии, кроме самых разнообразных военных, были такие: […] 7. Сапожник. […] Между прочим, о ремесле сапожника. Я очень люблю это спокойное благородное ремесло. Я почти год (1920¹⁹⁴) работал подмастерьем у сапожника Воскресенского (или Вознесенского) на Васильевском Острове, по второй линии, напротив Румянцевского сквера»¹⁹⁵. Далее он подробно описывает свою встречу с «писателем Н.Шебуевым»: «Я был тогда никому неизвестный юноша. Литературой в то время не занимался. А на коленях, на зеленом фартуке, у меня лежали дамские недочиненные ботинки. И поэтому, вероятно, я не назвал Шебуеву своей фамилии»¹⁹⁶. В автобиографии 1953 года Зощенко также описывает эту встречу: «Изучил два ремесла — сапожное и столярное. И даже работал в сапожной мастерской на Васильевском острове (на 2-й линии, против Академии художеств). Там же, работая в мастерской, впервые встретился с писателем. Это был Н. Шебуев — в свое время редактор «Бича». Он принес чинить сапоги и, помню, с любопытством разговаривал со мной, удивляясь познаниям сапожника»¹⁹⁷. Подобное совпадение кажется нам неслучайным и достойным внимания.

На наш взгляд, Зощенко частично отождествлял образ Назара Синебрюхова как народного писателя с собой, «театрализуя» собственную жизнь. Об этом свидетельствует ряд фактов. Зощенко дорожил этим героем и иногда, цитируя свои произведения, на него ссылался — так, в альбом А.И. Ходасевич он записал цитату из рассказа «Мадонна»¹⁹⁸ (1923), сопроводив ее подписью «Из синебрюховских настроений»: «Жизнь штука, прямо скажу подлая. Нет, больше. В жизни есть особенная, окаянная подлость. Заметьте, Анна Ивановна — если на пол падает хлеб намазанный маслом, то он непременно падает маслом. Мих. Зощенко. 18/X 23»¹⁹⁹. В юмористических стенгазетах «серапионовых братьев» также фигурирует Назар Ильич Синебрюхов в качестве уже не персонажа книг, а самостоятельно существующего человека: «В связи с упорными слухами о войне был замечен на Невском гражданин Назар Ильич Синебрюхов с натянутым на голову противогазом». (Газета «Вечерний Серапион» от 1-го февраля 1927 года)²⁰⁰. А в стенной газете «серапионовых братьев» «Красный Серапион.1921-1926» в рубрике «Местная хроника» была помещена следующая заметка: «Мих. Зощенко. Сейчас наблюдает над известными композиторами Геркеным и Шапориным, пишущими музыку для оперы «Даешь Варшаву» по запискам Синебрюхова»²⁰¹. В некоторой степени провоцируя отождествление Назара Ильича с собственной личностью, Зощенко придает ему ряд автобиографических черт. Так, в начале «Рассказов…» главный герой говорит: «Я даже, запомнил, людей лечил»²⁰². В первом рассказе цикла «Великосветская история» Назар Ильич рассказывает о том, как он спас князя от газовой атаки: «Стою. Только слышу вдруг шум в передних окопчиках. Шибко так шумят, а немец, безусловно, тихий, и будто вдруг атмосферой на меня пахнуло. «Ах ты, — думаю, — так твою так — газы!»[…] Беру преспокойно зелинскую маску (с резиной), взбегаю в земляночку…[…] А я сволок князеньку вашего сиятельства на волю, кострик разложил по уставу. Зажег. […] Только прошел газ, видим — живые. Князь ваше сиятельство лишь малехонько поблевал, вскочил на ножки, ручку мне жмет, восторгается»²⁰³ В рассказе «Чертовинка» Назар Ильич сообщает: «Поступил я в городскую милицию»²⁰⁴. Все это соответствует реальным фактам из жизни Зощенко, о которых он писал в своих автобиографиях и которые более всего запомнились его друзьям. Например, в шуточной автобиографии 1922 года он упоминает профессии врача и милиционера: «А после революции скитался я по многим местам России. […] милиционером служил на станции Лигово […] Врачом не был. Впрочем, неправда — был врачом. В 17-м году после революции выбрали меня солдаты старшим врачом, хотя я командовал тогда батальоном»²⁰⁵. В автобиографии 1927 года он также упоминает работу постовым милиционером в Лигово²⁰⁶. О том, что Зощенко был отравлен газами вспоминают многие его современники (К. Чуковский²⁰⁷, М. Слонимский²⁰⁸, В. Каверин²⁰⁹, И. Слонимская²¹⁰ и др.), и сам он пишет об этом в автобиографии 1924 года: «Был ранен и отравлен газами»²¹¹. А так же в автобиографиях 1933²¹² и 1953 годов²¹³. Все это говорит о том, что Зощенко придал Назару Ильичу наиболее узнаваемые черты своей биографии, выдавая себя за него и выстраивая образ «народного» писателя. В пользу этой гипотезы свидетельствует и тот факт, что Зощенко часто пользовался именем Назара Ильича Синебрюхова как псевдонимом при публикации рассказов и фельетонов в сатирических журналах. Особенно часто его именем писатель пользовался в 1923 году — в журнале «Дрезина», например, в №2, 3, 4, 15 и др. Зощенко подписывал свои рассказы «Назар Синебрюхов». Такая же подпись стоит и под фельетонами в № 3 журнала «Красный ворон» за 1924 год и в «Ревизоре» (№ 4 и 6 за 1929 год). Инициалами «Н.С.» М. Зощенко подписывал свои рассказы в «Дрезине» (№7) за 1923 год и в «Красном вороне» (№6, 9 за 1924 год).

Следует отметить, что эта литературная игра станет еще заметнее на фоне репутации Зощенко в кругу «Серапионовых братьев», черты которой мы лишь кратко обрисуем. О. Костанди в своей докторской диссертации отмечал, что в кружке «Серапионовы братья» «формировался особый тип эксцентрического поведения, складывались определенные нормы кружкового общения, рождались своя литература и язык, создавались кружковые биографии»²¹⁴. У Зощенко среди серапионов сложилась репутация «рубаки» (М. Слонимский²¹⁵) и «кавалера, в старинном, рыцарском значении этого слова — впрочем и в современном: получил за храбрость четыре ордена и был представлен к пятому в годы первой мировой войны» (В. Каверин)²¹⁶. М. Зощенко в кружке серапионовых братьев создавал героическую «кружковую» биографию, имея для этого богатое военное прошлое. Знаменитая несостоявшаяся дуэль Зощенко с В. Кавериным, как нам кажется, является элементом именно этой кружковой игры и фактом, подтверждающим «героическую» репутацию Зощенко²¹⁷. Видимо, эта история получила некоторый резонанс — упоминание об этой дуэли имеется в книге Ю. Анненкова (Б. Темирязева) «Повесть о пустяках»: «[…] жужжат Серапионовы братья. Толя Виленский основывает литературный семинарий критического разбора, читают вслух без устали, спорят до рассвета […] собираются драться на дуэли и снова читают вслух до зари, которая неразличима в тумане»²¹⁸. В юмористических стенных газетах «серапионовых братьев» Зощенко неизменно выступал в образе любимца женщин²¹⁹ и бравого офицера. Например, в юбилейном номере стенной газеты «Красный Серапион. 1921-1926» в рубрике «Наш быт всюду» на фотографии, изображающей мужчину в окружении полураздетых красоток, его лицо заклеено фотографией Зощенко, а подпись внизу гласит: «Миша Зощенко в погоне за материалом во время турнэ по Северной Америке»²²⁰. В отделе «Героическое прошлое» была вклеена репродукция с картины Верещагина, а подпись внизу гласила: «Миша Зощенко (в молодости) впереди своего полка отбивает химическую атаку превосходных сил противника». В «Почтовом ящике» «Красного Серапиона» был помещен ответ «Голубой незнакомке из Краснококшайска»: «Аристократку действительно написал Зощенко. Нет, Зощенко не поет»²²¹. Еще одной важной составляющей его репутации было прошлое карточного игрока. О нем Зощенко писал в автобиографии 1922 года: «О себе, об идеологии и еще кое о чем»: «[…] был агентом уголовного розыска, карточным игроком, конторщиком […]»²²². Лев Лунц в шуточном послании «Серапионовым братьям» к их юбилею 1 февраля 1924 года описал свои посещения «серапионовых братьев», которых не видел десять лет. Оказалось, что «серапионы» заняты чем угодно, но только не литературой — К. Федин открыл кабак, Н. Тихонов стал председателем «Общества 12-и мертвецов», Илья Груздев работает рекламой для мыла «Раллэ», Н. Никитин стал альфонсом, В. Каверин гонит самогон, Вс. Иванов стал профессиональным «Мытарем» (в собольей шубе, с почтительной свитой), М. Слонимский стал евнухом²²³. Судьба Зощенко описана в главке «Куда ведут дурные дороги» — он стал крупье в картежном клубе: «Я остановился перед пышно освещенным домом […] Ба! Да это картежный клуб! […] «А вот вы, скажем, не свои деньги сцапали, мадам. Так я вас, сук вам в нос, в милицию отправлю». Голос был нежный и тихий. За столом сидел небольшой, черный крупье и твердой рукой отсчитывал деньги. […] «Миша!» — взмолился я: «Да ведь это я, Лунц, Миша!» Он еще раз косо смерил меня взглядом и, возвышая голос, отчеканил: «А вот я обращусь, заметьте себе, к старосте». […] вдруг Зощенко полуподнялся с места и придерживая рукой несуществующую шашку, заорал дрожащим голосом: «Пошел вон, парень!..» […] «Миша! вспомни! Синебрюхов, Аполлон и Тамара, Серапионы, Слонимский…» Лицо его потемнело, перекосилось, он сунул руку в карман и, сунув мне в руку какую-то мелочь, прошептал: «Помолитесь за раба Божьего Слонимского. И он отошел быстрыми шагами»²²⁴. Это была вторая линия, по которой развивалась репутация Зощенко, но не литературная, а бытовая. Элементы бытовой (кружковой) репутации Зощенко мы привели для того, чтобы показать, что для «серапионовых братьев» литературная игра, создание мифов и «кружковых биографий» были естественным явлением. На этом фоне можно контрастнее очертить литературное поведение и литературную репутацию писателя.

Следует отметить, что критика не заметила этой литературной игры и сосредоточилась главным образом на идеологической стороне дела. В ответ на появление первой книги М. Зощенко в журналах были опубликованы несколько рецензий: Н. Асеева, А. Воронского, Вс. Рождественского и рецензия на второе издание "Рассказов…" А.С[вентицкого]. Ник. Асеев писал о двух путях, по которым может идти художник: приемы в произведении служат раскрытию основных его характеров или главной идеи. У "второстепенных величин", идущих по второму пути, наоборот, главным является прием, он выпирает из текста: "Именно так трактовался этот прием Лесковым, Горбуновым, Островским, Щедриным. И не даром Писарев в свое время возмущался "перефандосами" Салтыкова-Щедрина, указывая, что здесь смех читателя направлен не на уродства описываемого положения, а на уродство самого словечка, самого выражения"²²⁵. Ко второму типу он относит и Зощенко, у которого «фактура рассказов достаточно однообразна, фабула — анекдотична, а затраченное на прочтение рассказов время не оправдано ни внутренним, ни внешним их мастерством»²²⁶. Почти теми же словами откликнулся на второе издание «Рассказов…»²²⁷ А. С[вентицкий]: «Этот навязчивый образ [Назар Синебрюхов — М.Р.], как какая-то недотыкомка, чувствуется почти везде, но, как ни досаден, как ни однообразен анекдотический характер рассказов, все же некоторые читаются с неослабевающим интересом»²²⁸. Вс. Рождественский более благосклонен к "Рассказам" — в рецензии он отмечает "пряный язык" "Рассказов", относит Зощенко к лагерю "наших" писателей и, описывая Назара Синебрюхова, показывает, насколько близок этот герой современности: "Зощенку нужно читать вслух. Он весь на интонации, на ослаблении и напряжении разговорной речи, насыщенной бойкими словечками, народными сломами синтаксиса — всем великолепием прихотливого, колкого, веселого и горького русского противоречия. […] Мало того, видишь его [Назара Синебрюхова — М.Р.] глаза, путаешься в неразрываемой паутине пылкой и жульнической жестикуляции. И, конечно, все это потому, что Назар Ильич давно знаком читателю. […] Я же просто хочу сказать, что книжка живая, остро-наша […]"²²⁹. В декабре 1922 года обширной рецензией на "Рассказы…" в 6 номере "Красной нови" за 1922 год откликается А. Воронский²³⁰, который возводит Зощенко к традиции Лескова и Гоголя, но одновременно указывает ему на необходимость более четкого выражения своих идеологических взглядов: "[…] и З о щ е н к о и С л о н и м с к и й в объектив своего творчества вводят по преимуществу маленьких сереньких людей и людишек, для кого война и революция свалились нежданно, негаданно, больно ударили, завертели, но не смогли захватить их крепко, во-всю […] У З о щ е н к о есть неопределенность. […] Тут беззаботность и кокетничанье по поводу своей политической неосмысленности, бравада институтской политической девственностью не только неуместна²³¹, но и прямо вредна для художника .[…] Закрывая книжку рассказов, читатель все-таки остается в недоумении: Синебрюховых-то не мало, но непонятно: не то это — накипь, грязная пена революции, не то — сама революция"²³². Приветствуя талантливого нового прозаика, Воронский тем не менее призывает его смотреть с «вершин эпохи», «а не копошиться в мелкостях одних и «блекоте»²³³.

Итак, в целом, критика приняла первую книгу М. Зощенко, оценив ее новый язык и талантливость автора, хотя и указывала на политическую неграмотность писателя и недостаточно явное отрицание и высмеивание главного героя.

Спустя год после выхода «Рассказов…», в декабре 1922 года, Зощенко начинает работать в сатирических журналах²³⁴. На протяжении 1923 года он работает в журналах «Дрезина», «Красный ворон», «Огонек», «Красный журнал для всех»²³⁵, а в 1924 начинает сотрудничать с журналами "Бузотер", "Смехач", "Бегемот" и др. В 1923 году кроме повести "Коза" у него выходят сборники "Разнотык"²³⁶, "Юмористические рассказы"²³⁷ и книга "Рассказы"²³⁸, далее в 1924 году он выпускает сборники "Аристократка"²³⁹ и "Веселая жизнь"²⁴⁰. С 1923 года за Зощенко закрепляется репутация анекдотиста, юмориста, сотрудника юмористических журналов, пишущего «в неуважаемой форме — журнального фельетона»²⁴¹.

В анонимной рецензии на сборник "Разнотык" автор анализирует сочинения М. Зощенко и делает вывод: "Зощенко пишет «под Лескова». Подражание довольно умелое, но с чисто внешней формы. […]Зощенко же по большей части бессодержателен. Тут уже и остроумные словечки не помогут… Выходит не "под Лескова", а пожалуй — "под Лейкина". Чисто анекдотическая беллетристика!"²⁴². В.В. Зощенко записала 10/ 28 / VII-23 года в свой дневник: "Говорит, что за это время проделал огромную, незаметную еще для других работу, создал совершенно новый, страшно сжатый, короткий язык²⁴³. Говорил, что его до сих пор никто не понимает, как нужно смотреть на него, в большинстве случаев, как на рассказчика веселых анекдотов, а он совсем не то"²⁴⁴. Все это свидетельствует о том, что в 1923 –1924 годах у Зощенко складывается репутация легкого, веселого писателя-юмориста, пишущего незамысловатые вещи для сатирических журналов. Возможно, именно этот факт служит ключом к пониманию одного из не проясненных эпизодов из жизни Зощенко, описанном в повести "Перед восходом солнца".

В повести «Перед восходом солнца» в отделе «1920-1926» в новелле «Снова чепуха» Зощенко описывает свой визит в редакцию некоего журнала: «Редакция толстого журнала «Современник». Я дал в этот журнал пять самых лучших маленьких рассказов. И вот пришел за ответом. Передо мной один из редакторов — поэт М. Кузмин. Он изысканно вежлив. Даже сверх меры. Но по его лицу я вижу, что он намерен мне сообщить нечто неприятное. […]Он говорит: — Понимаете, у нас толстый журнал… А ваши рассказы…Нет, они очень смешны, забавны…Но они написаны…Ведь это…[…]это немножко шарж. […] Вы дайте нам обыкновенную вашу повесть или рассказ… […] «Бог с ним, — думаю я. — Обойдусь без толстых журналов. Им нужно нечто «обыкновенное». Им нужно то, что похоже на классику. Это им импонирует. […]Но я не собираюсь писать для читателей, которых нет. У народа иное представление о литературе»²⁴⁵. Е. Динерштейн пытаясь выяснить, какой журнал имел в виду Зощенко, пишет: «[…] журнал, о котором ведет речь Зощенко, называется "Современник". Второе: редактора он именует Михаилом Кузминым. И то и другое — не более, чем эвфемизм»²⁴⁶. Журнал «Современник» существовал до и после революции, отмечает исследователь: «До революции его первым редактором был бывший сотрудник «Нового времени» В.Ф. Боцановский (затем И.Б. Быков и В.Е. Трутовский)»²⁴⁷. После революции журнал «Современник» издавался Государственным институтом журналистики — вышло всего три номера. Динерштейн добавляет, что ни с одним из этих журналов М. Кузмин не сотрудничал. Согласно его версии "название "Современник" созвучно "Красной нови" и наоборот. Фигура критика марксиста [А. Воронского — М. Р.] и поэта-акмеиста не сопоставимы, но зато камуфлируют фамилию, которую в 1943 нельзя было даже упоминать"²⁴⁸. Как нам кажется, за "Современником" скрывалась не "Красная новь", и М. Кузмин не "камуфлировал" фамилию Воронского. Вероятно, Зощенко подразумевал журнал "Русский современник", который выходил в 1924 году "при ближайшем участии Горького, Евг. Замятина, А.Н. Тихонова, К. Чуковского, Абр. Эфроса", как значилось на титульном листе. Вышло всего четыре номера, в которых печатались: Н. Асеев, С. Есенин, В. Каверин, Л. Леонов, Б. Пастернак, А. Толстой, К. Федин и др.²⁴⁹ Ведущее положение в журнале занимал Евг. Замятин. Горький, заявленный как один из организаторов журнала, вскоре начал критиковать его характер и содержание и даже хотел снять свое имя " из перечня "ближайших участников" и "отойти от журнала", о чем свидетельствует письмо к А.Н. Тихонову (ответственному редактору «Русского современника») от 23 октября 1924 года²⁵⁰. Переписка "серапионов" с Горьким и Замятиным выявляет заинтересованность «братьев» этим журналом. В письме к Лунцу от 2 февраля 1924 года Замятин писал о замысле журнала: «[…]на-днях Тихонов приехал из Москвы и привез разрешение на журнал […] Имя ему: «Русский Совремнник». В редакции: заграничный — Горький, в России — Тихонов, я, А.М. Эфрос и может быть Чуковский? Издание бесповоротно частное. Четыре дня уже как сижу по уши в рукописях и заседаниях по журналу[…]»²⁵¹. Далее Замятин звал Л. Лунца в отдел «Паноптикум», в котором «будут выставляться удачные изречения великих и малых людей (вроде «подковынности на все четыре ноги»)»²⁵². Он пишет: «Паноптикум будет вести Прутков, Растопырка или еще какая-нибудь одна личность […]»²⁵³. В. Каверин в письме к нему от 22 июня 1924 года писал: "Из новых журналов — "Русский современник", известный вам, — и больше, кажется, ничего"²⁵⁴. Горький в письме к Федину от 6 июля 1924 года спрашивал: "Может быть, вы напишите, что делается вами и другими Сер[апионами], в каком вы — и др[угие] [отношении] — к "Русс[кому] современнику", кто такой Леонов, нет ли новых "начинающих" и т.д.?"²⁵⁵. К. Федин в ответном письме Горькому писал 16 июля 1924 года: "К Рус[скому] совр[еменнику]" Серапионы относятся сдержанно. Он не то что бы академичен, а как-то сух, строг и в то же время неровен. Есть много наивностей. В отделе критики самые живые люди засыхают, потому что чувствуют накрахмаленное окружение. Пока еще есть надежда на то, что журнал выровняется. Однако… какие же мы "современники" Кузьмы Пруткова, Щедрина и даже Андреева? Я дал рассказ "Тишина" для одного из ближайших номеров, пойдет вероятно, в №3." ²⁵⁶ Судя по эпитетам Федина, которыми он наградил журнал: "сух", "академичен", "накрахмаленное окружение" и т.д., его сотрудники, действительно, могли отказать М. Зощенко с его почти уже установившейся репутацией писателя-юмориста, работающего в "неуважаемом" жанре фельетона, с его рассказами, язык которых показался одному из них "шаржированным". Из "серапионов" там печатались В. Каверин с рассказом "Бочка 100" (№2) и Ник. Тихонов с "Ночью в гостях" (№3).

Кто же скрывался за фамилией М. Кузмина, с определенностью сказать сложно. Может быть, это Евг. Замятин, который был одним из "ближайших участников" журнала, и фамилия которого после появления романа "Мы" и эмиграции в 1932 году, как и фамилия А. Воронского, в 1943 году была под запретом.

Итак, Михаил Зощенко пришел в литературу с рассказами, которые положили начало постоянному соотнесению его с традицией Лескова и Гоголя²⁵⁷, и с первой книгой «Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова» с помощью которой он выстраивал образ народного писателя. Начиная с 1923 года он начинает постоянно сотрудничать с сатирическими журналами и за ним закрепляется репутация мелкого писателя-юмориста.

2.2. Работа М. Зощенко в «Дрезине», «Бегемоте», «Бузотере», «Ревизоре», «Смехаче» и других сатирических журналах и ее восприятие писателями-современниками. Случай плагиата у М. Зощенко.

Исследователи творчества Зощенко писали о его сотрудничестве с сатирическими журналами, но в основном они пересказывали его рассказы, не касаясь рецепции его деятельности окружающими. Дм. Молдавский в отдельной главе «О сатирических рассказах 1920-х годов» своей книги пишет: «Здесь и стремление прийти к литературе для самого широкого читателя, оставив чисто внешние «литературу-эксперимент» и «литературу-поиск»²⁵⁸. Далее он пересказывает некоторые фельетоны Зощенко, сопровождая их комментариями: «Перед нами галерея отвратительных монстров с очень точным социальным адресом»²⁵⁹. А.Н. Старков анализирует «Веселые рассказы» и сосредотачивается на фигуре рассказчика Семена Семеновича Курочкина, вокруг которого группируется цикл рассказов: «[…]объединение их вокруг фигуры Курочкина, как подтверждает творческая история цикла, было актом по существу формальным»²⁶⁰. Старков, исследуя героя рассказов Зощенко, пишет: «Это вовсе не означает, что такой человек непременно плохой. Он — обычный, каких полно вокруг; в многонаселенной коммунальной квартире, в магазинной очереди, в трамвае»²⁶¹.

На протяжении 1920-х годов Зощенко работал во многих сатирических журналах: «Красный ворон», «Дрезина», «Бузотер», «Смехач» и «Бегемот». Кроме того, он печатает свои рассказы в обычных журналах — в «Лапте», «Огоньке», «Красном журнале для всех», «Зорях» и «Ленинграде». Он подписывал свои рассказы либо полной фамилией М. Зощенко либо инициалами — З. (журналы «Дрезина» и «Бегемот»), М.З.(«Мухомор», «Красный ворон», «Бузотер», «Смехач», «Бегемот» и «Пушка»), часто он пользовался псевдонимами, их было едва ли не больше десятка — уже упоминавшиеся Н.С. и Назар Синебрюхов, Семен Курочкин («Красный ворон», «Бегемот»), С. Курочкин («Бегемот»), Михал Михалыч («Бузотер», «Пушка», «Ревизор»), Гаврила («Бузотер», «Пушка»), Гаврилыч («Бузотер», «Пушка»), М. Гаврилов («Ревизор»), Мих. Гаврилов («Ревизор»). Часть рассказов публиковалась вообще без подписи. Зощенко не только писал рассказы, но и делал подписи к карикатурам, отвечал на письма читателей, чаще всего подписываясь Гаврилой, Гаврилычем и т.д., а также давал советы начинающим авторам, приходящим в редакции, многие из которых, став писателями, оставили воспоминания об этих встречах²⁶². К.Чуковский видел писателя за подобной работой в редакции журнала «Бегемот»: « [Зощенко — М.Р.] присаживался к большому столу, на котором беспорядочной грудой были навалены корявые, дремучие, чаще всего дико безграмотные послания к «Гаврилычу», полные воплей и жалоб беззаконно обижаемых людей. Каждое письмо он прочитывал очень внимательно, не пропуская ни строчки, после чего тотчас же брался за перо, придвигая к себе узкие полоски шершавой бумаги и писал с необычайной быстротой»²⁶³. Видимо, такая работа, считавшаяся черной и неблагодарной, привлекала Зощенко именно мыслью, что он становился ближе к народу и таким образом приносил пользу. О роли народопоклоннической традиции в творчестве Зощенко писала Г.А. Белая: «Они [встречи М. Зощенко с крестьянами²⁶⁴ — М.Р.] усилили чувство социальной вины, свойственное русской интеллигенции и не исчезнувшие после Октября (не случайно в 1924 году А.К. Воронский говорил, что «основная тенденция у нас народная и отчасти интеллигентски-народническая»). Дань этой интеллигентски-народнической тенденции отдал и Михаил Зощенко […] Пройдет время, и реализм Зощенко усложнит это традиционное русское народничество, это убеждение интеллигента, что правда— вне меня, что надо склонится перед народом как перед высшей правдой, что только народ живет органической жизнью»²⁶⁵.

Идея принесения народу пользы очень важна для понимания сути творчества М. Зощенко и в некоторой степени предвосхищает и объясняет нравоучительную тенденцию в его произведениях, проявившуюся ярче всего в «Возвращенной молодости» (1933) и повести «Перед восходом солнца» (1943). В письме к А.М. Горькому от 30 сентября 1930 года он пишет: «Сейчас я, например, работаю на заводе в стенной цеховой газете и в печатной заводской. Я сам вызвался на эту работу для того, чтобы видеть всю жизнь и принести какую-нибудь пользу, так как, сколько я понимаю, художественная литература сейчас мало существенна и мало кому требуется»²⁶⁶. И далее: «[…] я настругал множество маленьких рассказов. И я пишу эти рассказы не для того, что мне их легко и весело писать. Я эти рассказы пишу, так как мне кажется — они наиболее удобны и понятны теперешним читателям»²⁶⁷. Итак, решение Зощенко посвятить себя работе в юмористических журналах не было случайностью. В знаменитой статье 1928 года «О себе, о критиках и о своей работе» он писал о своем сотрудничестве с сатирическими журналами: «Критики не знают, куда собственно меня причалить […] А так как большая часть моих вещей сделана в неуважаемой форме — журнального фельетона и коротенького рассказа, то и судьба моя обычно предрешена. […] В высокую литературу я не собираюсь лезть. В высокой литературе и так достаточно писателей»²⁶⁸. Пытаясь создать в новых, послереволюционных условиях, литературу для народа, Зощенко считал работу в сатирических журналах одной из самых важных, приближающих его к массовому читателю: «А относительно мелкой литературы я не протестую²⁶⁹. Еще неизвестно, что значит сейчас мелкая литература»²⁷⁰. В уже упоминавшемся письме А.М. Горькому от 30 сентября 1930 года, он пишет: «Я работал по самым мелким журналам […] Меня часто ругают за эту мелкую и неуважаемую форму, которую я избрал. Но я, хотя и начал литературу иначе, пошел все же на это дело в полном сознании, что так требуется, ожидая при этом всяческих себе неприятностей»²⁷¹.

Эти цели, поставленные Зощенко перед самим собой в начальный период работы в журналах, были не поняты большинством его друзей, не говоря уж о критиках. Ниже мы приводим выдержки из переписки «серапионовых братьев» и их друзей с Л. Лунцем за 1923 год, в которой ясно прочитывается их отношение к работе Зощенко в сатирических журналах. К. Федин в письме Лунцу от 20 июля 1923 года пишет ему обо всех «серапионах» и упоминает Зощенко: «Зощенко всерьез считает свою работу в юмористических журналах стоющей»²⁷². Л. Харитон в письме Лунцу от 8 августа 1923 года настроена более категорично в отношении Зощенко: «Он выпустил в «Радуге» юмористические рассказы—скверное впечатление производит книжонка. А он — серьезно к ней, гордится спросом. Мне за него, за его талант обидно»²⁷³. Та же Л. Харитон уже в письме от 31 августа 1923 года пишет: «Издал он препаршивую книжонку юморесок, и мне за него стыдно: совершенно утратил в этом отношении чувство меры»²⁷⁴. Ник. Никитин в письме от 25 сентября 1923 года пишет Лунцу: «[…] один Зощенко пишет «мелочишку» в «Вороне» [Журнал «Красный ворон» — М.Р.] и ангажирован на Крышу [ресторан — М.Р.] куплетистом»²⁷⁵. Л. Харитон в письме Лунцу от 27 сентября 1923 года переживает за судьбу писателя: «Зощенко настолько ушел в мелочи, что страшно. […] Мне его жалко»²⁷⁶.В. Каверин 9 октября того же года упоминает Зощенко, который «уединен, молчалив попрежнему и много халтурит»²⁷⁷. В этой переписке зачастую шуточно обыгрывалась работа М. Зощенко в журнале «Дрезина». Например, Замятин пишет Лунцу 13 ноября 1923 года: «Без Вашего надзора Никитин совсем что-то засукинсынствовал, Зощенко издрезинился»²⁷⁸. В сочиненной Е. Полонской серапионовской «Славе», которую она отправила Лунцу 25 ноября 1923 года, Зощенко посвящено четверостишие:

А славный наш Зощенко в тот же час

(Друзья, гордитесь отныне!)

Немедленно въехал на Парнасс

На небольшой «Дрезине»²⁷⁹.

К. Федин в письме А.М. Горькому от 16 июля 1924 года пишет: «Зощенко вынужден по-прежнему писать для юмористических журналов. Это ему, очевидно, вредит, он устал, износился»²⁸⁰. Несмотря на это очевидное непонимание задач, которые ставил перед собой Зощенко, «серапионы» все равно его очень любили: «Я [Слонимский — М.Р.] выяснил, что больше всех люблю Федина, Зощенку и тебя» (Письмо Слонимского Лунцу 2 ноября 1923 года)²⁸¹.

Работая в сатирических журналах, Зощенко стал необычайно популярен. Как отмечает Дм. Молдавский, на протяжении 1920-х годов у него вышло более ста сборников, которые выдержали несколько переизданий. В своем роде свидетельством невероятной популярности Зощенко в народе может служить и факт плагиата у него, причем не другим писателем, а самым что ни на есть человеком из народа — заключенным Гомельского Исправтруддома²⁸².

В Отделе рукописей Российской Национальной Библиотеки нами был обнаружен черновик письма в редакцию журнала «Голос заключенного»:

В № 4 Вашего журнала «Голос заключенного» была помещена «картинка с натуры» — «У тюремных ворот»— заключенного Демиденко.

Рассказ этот принадлежит мне — Михаилу Зощенко. Рассказ этот [еще весной под заглавием «Счастливое детство»] был напечатан в журнале «Смехач», а также в библиотеке «Огонька» в моей книжке /№61/.

[PS] [Рассказ переписан Демиденкой дословно. Добавлена только тюремная обстановка. А также изменено заглавие]. [Если понадобится я могу выслать Вам мою книжку].

Я не очень горжусь этим рассказом, но все же подобное присвоение возмутительно.

Очень прошу Вас, уважаемый товарищ, принять меры, хотя бы редакторские, против писателя Демиденки. Он явно компрометирует Ваш журнал.

Для того, чтобы яснее представить себе суть дела, необходимо дать некоторые сведения о журнале заключенных, упомянутом в тексте. Журнал «Голос заключенного» являлся органом Учебно-воспитательной части и культпросветкома Гомельского Исправтруддома. Он начал выходить в Гомеле в январе 1925 года. Всего вышло с января по ноябрь 1925 года 5 номеров, № 6 и 7 вышли с мая по август 1926 года, причем №7 вышел в виде газеты. В № 1 (7) «Голоса заключенного» от 1 августа 1926 года было написано: « Учебно-воспитательной частью Гомельского ИТД до сих пор издавался журнал «Голос заключенного». В виду того, что журнал выходил не регулярно за отсутствием нужного материала […] он терял всякий интерес со стороны заключенных, тем самым не оправдывал своего назначения и затраченных на него средств. Учебно-воспитательная часть, совместно с редколлегией решили, вместо журнала издавать газету, оставив ей старое название «Голос заключенного» и принять все зависящие меры постановки ее на должную высоту»²⁸⁴. С 1928 года газета стала называться «Мысль заключенного», а в 1929 году издание ее было прекращено.

Журнал делился на несколько отделов: почтовый ящик, творчество заключенных, разъяснение заключенным некоторых юридических законов, злободневные заметки, примером коей может служить заметка о порче заключенными книг, получаемых в тюремной библиотеке. Ответственным редактором был А. Дикштейн.

В пору расцвета этого журнала в № 4 и появился рассказ, так возмутивший М. Зощенко. Заметим, что в номере 3 «Голоса заключенного» появился эскиз картины Г.И. Редькина «У тюремных ворот (эскиз)»²⁸⁵, на которой были изображены ожидающие встречи с заключенными их родственники. Возможно, что этот рассказ был написан заключенным Демиденко в качестве иллюстрации к этому эскизу, на что указывает и идентичное название рассказа – «У тюремных ворот (Картинка с натуры)»²⁸⁶.

Для того, чтобы выяснить, что же так разгневало Михаила Зощенко и вынудило его написать это заявление, мы сравнили два этих текста — «Счастливое детство» Зощенко и «У тюремных ворот. (Картинка с натуры)» Демиденко²⁸⁷.

В результате последовательного сопоставления двух текстов²⁸⁸, мы сделали вывод, что юмористический рассказ Зощенко под напором привнесенных тюремных реалий и изменения акцентов рассказа заключенным Демиденко превратился в пародию на Зощенко. Герой рассказа Демиденко прямо высказывал мысль, что в тюрьме человеку жить лучше, чем на воле²⁸⁹, парадоксальным образом предвосхитив обвинения Жданова образца 1946 года в адрес Зощенко, который якобы в рассказе «Приключения обезьяны» высказал мысль, «что в зоопарке жить лучше, чем на воле, и что в клетке легче дышится, чем среди советских людей»²⁹⁰.

Вместо безобидного рассказа под пером Демиденко получилась абсолютно антисоветская вещь, которая могла бы доставить немало неприятностей Зощенко, так как его положение пошатнулось с выходом в свет повестей «О чем пел соловей» (1925) и «Страшная ночь» (1925), которые критика принялась с азартом ругать. Зощенко, несомненно, был оскорблен самим фактом воровства, но нам кажется, на его решение написать это заявление повлиял тот факт, что его рассказ, вполне все же узнаваемый, стал пародийным, почти издевательским²⁹¹.

Возможно, решимости Зощенко добавило другое разбирательство со случаем плагиата между журналами «Смехач» и «Бегемот», произошедшее на страницах этих журналов в октябре 1925 года (этим же месяцем датирован черновик письма Зощенко).

Суть конфликта сводилась к следующему: в №33 «Бегемота» за 1925 год был напечатан рассказ Остапа Бандуры «Межевой»²⁹², а через несколько дней вышел №24 «Смехача» с тем же рассказом с незначительными изменениями за подписью Ал. Григоровича²⁹³. Редакция «Смехача» обвинила в плагиате сотрудников журнала «Бегемот», которые возмутились и привели доказательства того, что рассказ украден Григоровичем у Бандуры, а не наоборот²⁹⁴. Подобные скандалы не редко вспыхивали между «Бегемотом» и «Смехачом» и не только по поводу рассказов, но и по поводу украденных карикатур. Добавим, что Михаил Зощенко являлся сотрудником обоих журналов.

Нам неизвестно, кто мог сообщить Зощенко об этом рассказе Демиденко и каким образом в его руки попал злополучный номер журнала. Нам представляется важной одна деталь — в заявлении М. Зощенко допущена одна неточность — рассказ «Счастливое детство» действительно был опубликован в 1925 году, но не в журнале «Смехач», как указал Зощенко, а в 19 (майском) номере журнала «Бегемот». Аберрация памяти Зощенко в данном случае вполне объяснима: в это время он работает в нескольких сатирических журналах («Бегемот», «Смехач», «Лапоть» и «Бузотер»), но мы осмелились предположить, что эта ошибка памяти продиктована следующим обстоятельством. В № 12 (апрельском) «Смехача» за 1925 год в разделе «Тараканы в тесте» напечатана злободневная заметка о газете «Полесская правда», выходящей в Гомеле²⁹⁵; в № 21 (июльском) за 1925 год читаем ответ в «Почтовом ящике «Смехача»: «Гомель, газете «Полесская правда». Напечатанные ваши стихи «Пахтырь» (рассказ заезжего) заехали к вам из «Смехача». В случае дальнейших перепечаток, просим указывать место выезда»²⁹⁶. А в № 23 (августовском) за 1925 год в разделе «40 лошадей и 8 человек» имеется еще несколько заметок из «Полесской правды» с сатирическими комментариями²⁹⁷.

В журнале «Бегемот» нет ни одной ссылки на Гомель или гомельские газеты. Это позволило нам предположить, что у журнала «Смехач» в Гомеле есть один или несколько корреспондентов, присылающих в редакцию интересные материалы или, что сами сотрудники «Смехача» просматривают гомельские газеты. В любом случае, редакция «Смехача» поддерживала достаточно тесные отношения с гомельской «Полесской правдой» и Гомелем.

Возможно, именно в «Смехач» кто-нибудь написал об этом случае плагиата или сообщил о нем устно — этим и вызвана ошибка памяти Зощенко, посчитавшего, что «Счастливое детство» было напечатано в «Смехаче» и из него же украдено. Это объяснение может показаться натянутым, но иных прямых указаний на источник информации Михаила Зощенко о факте воровства, нам обнаружить не удалось.

Остается невыясненным, отправил ли М. Зощенко это письмо в Гомельский Исправтруддом. В хранящихся в РГАЛИ и РО ИРЛИ многочисленных письмах к Зощенко возможное обратное письмо из Исправтруддома нами обнаружено не было. В дневниках жены писателя Веры Владимировны Зощенко этого периода (1925-1926 гг.), находящихся в РО ИРЛИ, так же нет никаких следов этой истории; в письмах тех лет сам Зощенко тоже никому ничего не сообщает по этому поводу. Сам же Зощенко по воспоминаниям В.В. Зощенко, «никогда не вел дневника»²⁹⁸. Заявление, найденное нами в ОР РНБ — черновик, отпечатанный на машинке и испещренный рукописными вставками рукой Зощенко. На нем стоят подпись и дата, что свидетельствует о том, что намерения Зощенко были самые серьезные.

Мы не можем точно сказать, было ли отправлено в итоге это письмо, но следует отметить, что в первых номерах журнала вплоть до злополучного № 4 на титульном листе значилось: «Цена отдельного номера в Гомеле, в провинции и на станциях 15 коп»²⁹⁹. Тираж журнала составлял 1500 экземпляров. В № 4 сохраняются такие же тираж и цена: «Цена отдельного номера 15 коп»³⁰⁰. Но уже в номере 5 (ноябрьском) за 1925 год написано: «Распространению вне стен Исправтруддома не подлежит»³⁰¹. Тираж журнала уменьшился в 10 раз и составил 150 экз. Номер 6 (1 мая) за 1926 год вышел тиражом всего в 100 экземпляров, и в нем также значилось: «Распространению вне стен Исправдома не подлежит»³⁰².

Стало ли решение не выносить журнал за пределы стен Исправтруддома результатом возможного получения редакцией «Голоса заключенного» письма Михаила Зощенко, или же сокращение тиража журнала и отказ от его продажи вне стен тюрьмы явился итогом общих трудностей журнала — трудно судить.

В заключение нам хотелось бы отметить, что это не был первый случай плагиата в журнале. В № 3 «Голоса заключенного» за 1925 год в отделе «Почтовый ящик», читаем ответ «В-чу»: «Не занимайтесь плагиатством»³⁰³. И еще через несколько страниц ответ «заключенному Садохину»: «Плагиатством не занимайтесь. Собственные же ваши произведения весьма слабы. Пишите лучше прозой»³⁰⁴.

Видимо, случаи плагиата бывали здесь и раньше, но редакции удавалось предотвратить их появление в журнале, не доводя дело до гневной переписки с оскорбленными авторами.

Постоянно работая в сатирических журналах, Зощенко приобрел репутацию легкого, несерьезного писателя юмориста. Об этом свидетельствуют не только рецензии на его книги, но и статьи, посвященные его творчеству.

Я. Шафир в статье 1926 года «О юморе и юмористах. (М. Зощенко)» писал: «основная черта творчества М. Зощенко это — легкость. В этом нет ничего зазорного для писателя юмориста. У него нет ни мировой, ни местной скорби, ни возмущения, ни протеста, ни желания побороть, изничтожить кого бы то ни было. М. Зощенко просто смеется […] М. Зощенко совершенно равнодушен к вопросам «добра и зла»³⁰⁵. Анализируя приемы создания комического у Зощенко, Шафир отдает должное таланту писателя, но, тем не менее, предупреждает его: «М. Зощенко — хотел он это или не хотел — угодил вкусу обывателя [Шафир говорит о рассказе «Бедность» — М. Р.]»³⁰⁶.

Рассуждая о рассказе «Ошибочка», Шафир пишет, что «смеяться над работой по ликвидации безграмотности, этого позорного наследия буржуазно-помещичьего строя, этого проклятия нашей жизни, это прежде всего неумно»³⁰⁷. По мнению критика, в этом рассказе «М. Зощенко воспроизвел то, что тешит нэпмана, обывателя, тупого и отсталого обывателя, кичащегося своей грамотностью, образованием, полученным за счет эксплоатации народных масс… Эти два небольших фельетона показывают, что М. Зощенко не совсем ясно себе представляет пределы, за которые юмор и сатира не должны переходить, ибо им грозит превращение в зубоскальство и обывательское хихиканье»³⁰⁸. В конце статьи он приравнивает его к Горбунову, считая, что «в отношении юмора языка М. Зощенко много взял у Горбунова, который также любил искаженный язык масс, знал его и часто пользовался им»³⁰⁹.

В этой статье содержится почти целиком комплекс представлений критиков о творчестве Зощенко. Репутацию легкого, веселого юмориста, последователя Горбунова, писатель имел также и среди некоторых критиков эмиграции. Так, Р. Гуль в статье «Михаил Зощенко. Молодая проза», помещенной в 34 номере газеты «Накануне» за 1924 год, писал: «Великий русский смех всегда был либо со слезами (Гоголь), либо с грустной задумчивостью (Чехов). Пожалуй, Лесков — смеялся беззаботней, хотя он не всегда избегал нравоучительности»³¹⁰. Таким образом, Гуль убирает имя Зощенко из ряда Чехова и Гоголя, и далее пишет о его «голом» смехе: «Но абсолютно без слез, без грусти, без всех исконных аксессуаров.[…] «Над кем смеетесь? Над собой смеетесь?» Но подобных вопросов наверняка не задает себе Зощенко»³¹¹. Также рассуждает и Петр Пильский в предисловии к одной из книг М. Зощенко 1928 года, которое называется «Простой смех. М. Зощенко, его учителя, успех и разгадка»: «Зощенко прост. Сейчас это настоящая добродетель. Но он интересен еще и тем, что его печень в полном порядке и цвет его лица не отливает коричневыми оттенками революционной желчи. Он полон самого искреннего простодушия. Зощенко добр, ласков и мягок»³¹². Что же касается сравнения М. Зощенко с Горбуновым, то это было едва ли не самое оскорбительное для писателя сравнение. К. Федин вспоминал, как он однажды сказал, что работа Зощенко «может привести к созданию типов не меньше общепонятных, чем горбуновские»³¹³. Это был период выступлений М. Зощенко «в журналистике с фельетонами, написанными на темы газетных хроник или читательских писем»³¹⁴. Зощенко обиделся: « — Да? — спросил меня Зощенко чрезвычайно деликатно, но почти не открывая рта»³¹⁵. Через несколько лет Зощенко напомнил ему об этом случае: « — А помнишь, — внезапно сказал он, отодвигаясь, чтобы лучше видеть мое лицо, — помнишь, как ты меня сравнил с Горбуновым?.. Он сказал эти слова так, чтобы никто, кроме меня, не слышал, с усилием скрывая напряжение и с похолодевшим взглядом тяжелых, медленных и темных своих глаз»³¹⁶.

Уже в этой статье 1926 года появляются тревожные симптомы, свидетельствующие о переменах в литературной сфере. Шафир предостерегает Зощенко от зубоскальства и несколько раз замечает, что Зощенко пишет на потеху обывателю. В некоторой степени это связано с развернувшейся к середине 1920-х годов дискуссии о сатире в литературе, нужна она в новом обществе или нет³¹⁷. Начиная с 1926 года литературная репутация Зощенко претерпевает существенные изменения — писатель теперь воспринимается не столько веселым юмористом, сколько безыдейным сатириком, покрывающим мещанство и пишущим на потребу обывателю.

В этом смысле характерен доклад В. Вешнева на «Дискуссии о трех юмористах», состоявшейся в Доме печати, как сообщается в отделе «Хроника» журнала «На литературном посту» за 1927 год: «Во вступительном слове т. Вешнев отметил сходство между М. Зощенко, Пантелеймоном Романовым и М. Козыревым, называя их «комическими близнецами».[…] Творчество их не сатира, а простой юмор»³¹⁸. Доклад В. Вешнева с этой дискуссии хранится в РГАЛИ³¹⁹ и нам представляется интересным рассмотреть его подробнее, не ограничиваясь скупыми строчками журнальной хроники. Статья В.Вешнева называется «Комические близнецы. (Мих. Зощенко, П. Романов³²⁰, Мих. Козырев)» и датирована она автором ноябрем 1926 года³²¹.

В статье он сравнил Зощенко с двумя самыми популярными писателями-юмористами: «Они да такой степени походят друг на друга, до такой степени это литературные близнецы, что совершенно невозможно установить, кто именно из них занимается плагиатом. Лейкин был скромный человек и никак не думал, что родит целую тройню, которая подрастет и проявит себя лишь в нашу современность»³²². Вешнев сопоставил писателей на основании трех вопросов — о ком они пишут, для кого они пишут и как они пишут. Отвечая на первый вопрос, он считает, что Мих. Зощенко относится презрительно к своим героям, называя их «уважаемыми гражданами»³²³.

Вешнев, анализируя творчество вышеназванных писателей, приходит к выводу, что они «они стараются приемами творчества и характером своего юмора замаскировать и выдать себя беспристрастными и объективными изобразителями, прибегая к беспринципному, «чистому» юмору только как к безвинно-удовольственному соблазну для развлекающегося читателя»³²⁴. Подводя итоги, Вешнев рассуждает о двух путях сатиры — «широкому пути Щедрина и Гоголя» и «обывательском проселке Лейкина». И Зощенко, и Козырева, и Романова он относит к лейкинскому направлению, которому, по мнению критика, была присуща «та же житейско-бытовая пустяковина без возвышающейся над ней критико-общественной точки зрения, то же зоологическое, сытое хихиканье, тот же безудержный смех самодовольного мещанина над мелочами жизни, над которыми он готов безобидно посмеяться, но от которых он отнюдь не считает нужным отказаться»³²⁵. Вешнев назвал все троих писателей юмористами, а не сатириками, которые пишут на мелкие темы без должной «высоты критико-общественной точки зрения»³²⁶.

С этих же позиций критикует Зощенко И. Жига в рецензии на два сборника рассказов писателя и «Сентиментальные повести», помещенной в 9 номере «Молодой гвардии» за 1927 год. По его мнению, Зощенко «словно смотрит на своих героев с обратной стороны, видит их в отдаленной перспективе занятыми исключительно своими животными интересами […]»³²⁷. Критик видит в герое Зощенко не конкретного рабочего, врача, служащего, а собирательный тип мещанина — именно эта особенность понижает ценность юмора и делает «мелким, не захватывающим, анекдотическим»³²⁸.

Приговор И. Жиги автору суров: «В указанных книгах Зощенко, по нашему мнению, выступает бытописателем этой мелкой буржуазии послереволюционного периода. Отсюда и безыдейность не только героев, но и самого автора, заявившего, что он не знает и не хочет знать, к какой партии принадлежит Гучков»³²⁹. Примечательно, что лишь с некоторой задержкой эмигрантские критики начали также называть Зощенко бытописателем Советской России. Например, В. Ходасевич в рецензии на сборник «Уважаемые граждане», опубликованной в газете «Возрождение» 5 мая 1927 года писал: « Как бытописателю и свидетелю Зощенко можно верить: за это говорит и непосредственное впечатление читателя, и наше знакомство с советской жизнью, заимствованное из других источников, и, наконец, собственная память»³³⁰. К. Мочульский опубликовал в парижском журнале «Звено» 20 февраля 1927 года статью «О юморе Зощенки» парадоксальным образом совпадающую с оценками советской критики: «Зощенко — зубоскалит. Он так естественно воплотился в мещанина новой Советской России, с таким удовольствием «жрет пирожные», ругается и плюет в «рожу», что кажется: ничего другого […] в России не было и нет. С упоением расписывает гнетущее убожество жизни: серость, разврат, цинизм; с неким восторгом повествуется о пошлости и грязи, о мордобитии […] Не удивительно, что Зощенко —«популярнейший» писатель. В смехе есть всегда злорадное и низменное, а особенно в таком; «общедоступном» хихиканьи и самодовольном самооплеваньи»³³¹.

Итак, Зощенко с 1923 года начал постоянно сотрудничать с юмористическими журналами, полагая, что так он будет ближе к народу и сможет принести ему пользу. Но с середины 1920-х годов меняется отношение к сатире и, следовательно, к творчеству Зощенко. Он приравнивается к своим героям, и, что было для него неожиданностью, приобретает репутацию бытописателя и апологета мещанства. Такое же мнение о нем складывается и в эмигрантской критике, хотя она подчас считает бытописательство Зощенко заслугой.

ГЛАВА 3

«ПИСЬМА К ПИСАТЕЛЮ» М. ЗОЩЕНКО КАК ПОПЫТКА ПОВЛИЯТЬ НА СЛОЖИВШУЮСЯ ЛИТЕРАТУРНУЮ РЕПУТАЦИЮ «БЕЗЫДЕЙНОГО» ПИСАТЕЛЯ³³²

В этой главе мы не будем подробно анализировать «Сентиментальные повести» М. Зощенко, так как о них уже имеются обширные и очень хорошие исcледования³³³, и обратимся к менее изученной книге писателя, которой он очень дорожил³³⁴. Мы предполагаем, что самим фактом публикации читательских писем в этой книге Зощенко пытался показать власти, что он близок к народу и любим им, и оправдаться перед критикой, которая принялась его ругать с выходом в свет в 1927 году «Сентиментальных повестей» — то есть старался изменить свою, уже практически сложившуюся, литературную репутацию.

В автобиографии, помещенной в конце повести «Возвращенная молодость», Зощенко писал: «[…] также выпустил мою самую интересную (документальную) книгу — «Письма к писателю»³³⁵. В книге «Письма к писателю» (1929) Зощенко опубликовал чуть более полусотни адресованных ему читательских писем, заключающих порой самые невероятные просьбы и предложения, снабдив весь этот корпус текстов предисловием и комментариями. В состав книги не вошли письма, полученные Зощенко до 1926 года. По его признанию, он тогда «находился в болезненном, неврастеническом раздражении и уничтожал все письма, не отвечая»³³⁶. Каждое письмо было озаглавлено и сопровождено, как уже было сказано, замечаниями самого автора.

Зощенко приходило огромное количество писем: с просьбами выслать карточку, «протолкнуть» рассказ или просто «купить целиком или тему его»; присылали ему и критические отзывы о его произведениях, просьбы научить писать как «Зощенко», или указать учебник, в котором об этом рассказывается. Некий крестьянин просит Зощенко: «[…] дайте мне советы или указанья или посоветуйте выписать книгу-учебник, как легче научиться писать стихи и рассказы будучи крестьянином я очень жаждую этому, будьти товарищем добрым напишите мне несколько строк совету по Адресу […]».³³⁷

В одном из писем читатель сообщает Зощенко: «И я решил остановиться на технике Мих. Зощенко, при этом скупая все его книжки, прочитывая их и вникая в его технику писательства и построение рассказа […]»³³⁸. Таких писем очень много. В целом их можно разделить на несколько видов: письма, написанные «просто так», содержащие описание своей жизни, или с просьбами выслать карточку или книжки. Далее письма с присланными стихами или рассказами с просьбами пристроить в печать или научит писать в «технике Зощенко».

Читатель в своем сознании напрямую соотносил рассказчика и автора рассказов. М.О. Чудакова в книге «Поэтика Михаила Зощенко» пишет: «И восклицания в рассказе «Мелкота»: «А скучаю я, братцы, по настоящему герою! Вот бы мне встретить такого!»—и рассуждение рассказчика в начале «Святочной истории» о том, чего «не пишут», прикрепляют этих рассказчиков к цеху литераторов»³³⁹. Таким образом, «Зощенко создает новый тип литературной личности, воплотившей в себе новые отношения «автора» и «читателя»³⁴⁰. Именно поэтому читатель видел в Зощенко своего человека, к которому можно обращаться с всевозможными просьбами, касающимися, главным образом, литературных дел.

Почему Зощенко вообще решил выпустить эту книгу? В предисловии к ней он объясняет идею публикации писем следующим образом: «Видимо, читатель меня воспринимает не совсем так, как критика. Я решил опубликовать эти письма»³⁴¹. И далее: «Я больше года сомневался, стоит ли мне это делать»³⁴². Действительно, в первый раз об этой книге Зощенко заговорил с Чуковским в 1927 году. Вот запись от 23 августа 1927 года из дневника К. Чуковского: «Боже, какие дурацкие получаю я письма. Один, например, из провинции предлагает мне себя в сотрудники: «Я буду писать, а вы сбывайте, деньги пополам».И подпись: «С коммунистическим приветом». […] Хорошо бы напечатать собрание подлинных писем ко мне — с маленьким комментарием, очень забавная вышла бы книга»³⁴³.

В.В. Зощенко — жена писателя, записала в дневнике 1 января 1929 года: «Михаил сообщил мне, что собирается издавать книгу — «Письма читателей»³⁴⁴. 26 марта 1929 года Чуковский отметил в своем дневнике: «Зощенко весь захвачен теперь своей книгой «Письма к писателю», прочитал ее мне всю вслух»³⁴⁵.

Таким образом получается, что в 1927 году у него появилась идея публикации читательских писем, а в 1929 он твердо решил издать этот сборник. Что же произошло?

Известно, что Зощенко не любил читать и получать письма, но тем не менее не только читал, но и отвечал на них. В дневнике Чуковского есть следующая запись от 25 января 1926 года: «Ну на что мне моя «слава», — говорил он [Зощенко — М.Р.]. — Только мешает! Звонят по телефону, пишут письма! К чему? На письма надо отвечать, а это такая тоска!»³⁴⁶. Видимо, определенные события 1927-1928 гг., ухудшившие литературную репутацию Зощенко и свидетельствовавшие об изменении литературного климата в стране, повлияли на писателя и в результате склонили его к изданию сборника.

Не последнюю роль, как нам кажется, сыграло здесь стремление советских властей прекратить всякие контакты советской литературы с эмигрантской. Еще в 1923 году казалось вполне возможным издавать в России эмигрантский журнал. Речь идет о журнале «Беседа», который Горький пытался издавать совместно с Вл. Ф. Ходасевичем в России. Горький даже поначалу отказался печататься в советских журналах до той поры, пока «Беседа» не будет разрешена в России. В итоге, журнал не был допущен в Советский Союз, но сама идея издания этого журнала свидетельствовала все же о большей свободе в начале и середине 20-х, чем в конце этого десятилетия³⁴⁷.

Следует отметить, что популярность Зощенко среди эмигрантов была огромна. За границей не пропускали ни одной его книжки, рецензировали рассказы и повести и перепечатывали многие его произведения.

Адамович в «Последних новостях» от 28 марта 1929 года посвятил Зощенко статью, в которой, в частности, писал: «[…] он [Зощенко — М.Р.] описывает современную русскую жизнь и, подчеркивая некоторые ее зловеще-комические черты, ухитряется говорить то, что другому писателю сказать невозможно [Курсив наш — М.Р.]. С Зощенко ведь «взятки гладки». Это вовсе не он считает, что советские порядки дурны, что советская жизнь часто безобразна и жалка, это его герой считает, а герой — дурачок, что же с него спрашивать? […] Прочтите эту повесть [«О чем пел соловей» — М.Р.] — она достойна внимания. […]Другой России Зощенко не знает и не видит»³⁴⁸. Безусловно, такая репутация в эмигрантских кругах, о которой он знал³⁴⁹, несомненно вредила его образу советского писателя в глазах советской критики.

В Париже регулярно проводились вечера с читкой его произведений. Так, 28 января 1928 года состоялся вечер «Общества русских студентов для изучения и упрочения славянской культуры», посвященный Зощенко³⁵⁰.

Следует отметить, что Зощенко также очень серьезно, с какой-то робостью, относился к критике — и не только к критике своих друзей-литераторов, но и к отзывам других, порой бесталанных критиков. В письме В. В. Зощенко от 24 сентября 1929 года он просит ее поменять в повести «Люди» слова о герое труда Еремеиче. Первоначально в тексте было написано, что о нем «заранее говорить много чести». Зощенко просит Веру Владимировну заменить слова «много чести» на «нету смысла», и таким образом получится «заранее говорить нету смысла». Мотивирует Зощенко эту замену тем, что «находятся дураки, кот[орые] обижаются на эту фразу — вот, мол (это было в одной статье), о простых людях писатель такие слова произносит»³⁵¹.

В другом случае Зощенко уничтожил повесть «Красные и белые» после того, как Горький очень невысоко ее оценил³⁵². Чуковский в своем дневнике сделал запись о том, что 23 августа 1927 года они ходили в издательство «Academia», где готовилась книга о Зощенко. На выходе из издательства Зощенко сказал Чуковскому: «Какой вы счастливый![…] Как вы смело с ними со всеми разговариваете»³⁵³.

Напомним еще раз — все это подтверждает наш тезис о болезненном восприятии критики Михаилом Зощенко.

Критика вообще со времен «Рассказов Назара Ильича господина Синебрюхова…» редко бывала благосклонной к Зощенко. В 1927 году, с выходом в свет «Сентиментальных повестей» она стала еще более изощренной и жесткой.

Зощенко упрекали в том, что он нарочно коверкает русский язык. Об этом, в частности, пишет В.Г. Вешнев в 11-12 номере журнала «На литературном посту» за 1927 год: «[…] она [речь — М.Р.] искусственна, она сделана, вот почему ее комизм деланный. Ее сделанность легко обнаруживается повторением одних и тех же комических выражений, принадлежащих разным рассказам. Например: «А предложила девица одна, Кет — з а г л а в и е («Альфонс»). «А уж и квартирка же, граждане. Одно з а г л а в и е, что квартира — в каждом углу притулившись фигура («Матренища»)[…] Тем не менее искусственность остается и его разоблачает»³⁵⁴. На это обвинение Зощенко отвечает в «Письмах к писателю» публикацией письма, написанного тем самым языком, который Вешнев считает искусственно сконструированным. Позволю себе еще одну цитату: «Обычно думают, что я искажаю «прекрасный русский язык», […] что я нарочно пишу ломаным языком для того, чтобы посмешить почтеннейшую публику. Это неверно. Я почти ничего не искажаю. Я пишу на том языке, на котором сейчас говорит и думает улица»³⁵⁵. Далее приводится небольшой отрывок из этого письма: «Уважаемая гражданка, зачитайте это письмо и примите от заинтересованного вами это подношение. Не побрезгуйте, не погнушайтесь.

Желательно с Вами познакомиться всурьез. Не покажется это вам за предмет любопытства, а желательно с целью сердечной, потому что с каких пор вас увидел, то сгораю любовью.

Замечательный ваш талант, а пуще всего игривость забрали меня за живое и как слышал, что вы лицо, причастное к медецине, то понять должны, что кровь во мне играет и весь я не в себе»³⁵⁶.

Возможно, что эта книга адресована прежде всего критикам Зощенко, а уж потом его читателям. В предисловии он пишет: «Видимо, читатель меня воспринимает не совсем так, как критика»³⁵⁷. Вероятно, книга задумывалась Зощенко еще и в качестве сборника альтернативной критики — а именно — читательской. Этот аспект был очень важен для Зощенко, так как он взялся за колоссально сложную задачу построения новой литературы, литературы для советского читателя, мнение которого было очень важным для него. Некоторые читатели заметили в произведениях Зощенко то, что не заметила критика, и что он сам считал самым главным — работу над языком, отказ от старой речи и попытку создать новый, адекватно описывающий эпоху язык. Рабочие-железнодорожники пишут Зощенко, что для них «стало очевидным, что там очень тонко, сквозь общий язык сентиментальных повестей, сквозит то же презрение к мещанской тине и остро высмеивается заезженный шаблон «изящной литературы»³⁵⁸.

К концу 20-х годов литература в еще большей степени идеологизируется и унифицируется. В. Вешнев в 1927 году в уже цитировавшейся рецензии на «Сентиментальные повести» пишет: «Значение юмориста определяется в большей степени тем, каким содержанием он наполняет свой юмор и какое общественное направление [курсив наш — М.Р.] он дает своему художественному таланту»³⁵⁹. Вторит ему и М.Ольшевец в статье о «Сентиментальных повестях»: «Бичующая сатира во все времена выполняет огромной важности общественную функцию, но она не может быть самоцелью, а должна быть вдохновляема великими задачами [курсив наш—М.Р.]»³⁶⁰. В той же статье он пишет: «[…] перед нами все тот же старый зощенковский герой, маленький гнусненький человечек, плотоядный и косноязычный, глупый и ничтожный.[…] И оттого, что все его герои — герои сегодняшнего дня, что автор изображает их в новой жизни все такими же «черненькими», для некоторой категории читателей это кажется особенно «пикантным» и привлекательным. Это для них, до некоторой степени, сладкий отдых от громких лозунгов революции […]»³⁶¹. Статья Ольшевца была помещена в «Известиях» 14 августа 1927 года, а 16 августа в дневнике В. В. Зощенко появилась следующая запись: « […] Михаил прибавил, что вообще его литературное положение начинает колебаться, что на него начинают коситься большевики, что почти подряд запретили три его статьи и что вообще все тревожно и шатко»³⁶². Далее после того, как Вера Владимировна прочитала статью Ольшевца еще раз вместе с Зощенко и успокоила его, он «решил […], что все его страхи напрасны, что он слишком на виду, для того чтобы большевики могли что-нибудь с ним сделать и что в конце концов вообще ничего не страшно, даже запрещение писать, даже высылка»³⁶³. Тем не менее, Зощенко все равно был взволнован этой статьей, и 23 августа 1927 года в дневнике К. Чуковского появляется следующая запись: «[…] его [Зощенко — М.Р.] возмущает рецензия, напечатанная каким-то идиотом в «Известиях», где «Соловей» считается мелкобуржуазным воспеванием мелкого быта […]»³⁶⁴.Все это свидетельствует о том, что Зощенко осознавал шаткость своего положения после публикации «Сентиментальных повестей» и ощущал необходимость попыток что-то объяснить критикам и скорректировать свою литературную репутацию.

В условиях меняющегося литературного контекста Зощенко вынужден был оправдываться перед критикой и властями еще и за свои фельетоны начала и середины 1920-х годов, которые не соответствовали требованиям, предъявляемым литературе конца десятилетия, о чем свидетельствует Постановление Секретариата ЦК ВКП (б) «О сатирических журналах» от 3 августа 1928 года, в котором предписывалось «организовать систематическое инструктирование редакторов сатирических журналов», а также провести замену «фиктивных редакторов действительными редакторами»³⁶⁵. В том же Постановлении имелись пункты, напрямую затрагивающие Зощенко: «Журналы «Бегемот» и «Бич» закрыть […]Вопрос о закрытии «Лаптя» отложить на два месяца […] Вопрос о целесообразности изъятия журнала «Смехач» из издательства газеты «Гудок» передать на предварительное рассмотрение АППО»³⁶⁶. Как мы уже писали во второй главе, Михаил Зощенко активно сотрудничал с сатирическими журналами, в числе которых были «Бегемот» (1924-1928), «Лапоть» (1925), «Смехач» (1924-1927)³⁶⁷.

Зощенко, стремясь доказать свою полезность власти и лояльность по отношению к ней, пишет в предисловии к «Письмам…»: «Здесь, так сказать, дыхание нашей жизни. […] Я эту книгу собрал для того, чтобы показать подлинную и неприкрытую жизнь, подлинных живых людей с их желаниями, вкусом, мыслями»³⁶⁸. Зощенко не мыслил себя вне советской литературы и народа и пытался доказать, что у него есть свой читатель и что он нужен народу. Он стремился создать пролетарскую литературу, понятную простому читателю, и писал в расчете именно на него — на простого читателя. Вот почему ему были важны эти письма, подтверждающие правильность направления его поисков. В 1929 году после возвращения из театра Зощенко как-то сказал Вере Владимировне: «Пойдешь в театр — и расстроишься. Чувствуется такая оторванность от жизни, от «массы» — от «хозяев жизни»³⁶⁹.

Михаил Зощенко был совершенно искренен, когда писал: «Я временно замещаю пролетарского писателя. Оттого темы моих рассказов проникнуты наивной философией, которая как раз по плечу моим читателям»³⁷⁰.

Все эти факты повлияли на решение Зощенко издать книгу, ставшую оригинальным оправдательным документом писателя. Может быть, этими обстоятельствами и объясняется несколько загадочный конец предисловия к «Письмам…». Зощенко пишет: «Я выпускаю эту книгу с некоторой грустью и беспокойством. Я жалею, что ее выпускаю. Я предпочел бы прочесть такую книгу, собранную другим писателем»³⁷¹.

Зощенко не зря беспокоился и волновался за судьбу книги. Михаил Чумандрин в докладе «Чей писатель — Михаил Зощенко?», сделанном в кабинете писателя при ФОСП 19 января 1930 года, отметил: «Эта книга, прежде всего, означает решительный перелом Зощенко в нашу сторону»³⁷². Прочие критики в очередной раз не поняли интенций Зощенко и с удвоенной энергией начали обвинять его в мещанстве. В журнале «Рост» в 1930 году некая Крянникова в статье «Вооруженный соломинкой» обвиняла Зощенко в том, что «душа мещанина, уставшего от неприятной и чуждой строительной сутолоки нашей жизни, потянется к Зощенке», что «мещанин остается неуязвимым, в худшем случае он беззаботно смеется, в лучшем — он задумывается «о деньгах, литературе и о своей судьбе» и свои обывательские жалобы идет выплакивать (ирония судьбы!) к Зощенко в жилетку»³⁷³. И далее: «[…] «Родного» человека чуют эти люди в Зощенко»³⁷⁴.

Критика отказалась узнать в книге Зощенко обычных советских граждан, каких много, и опять приклеила к нему ярлык мещанина. Крянниковой вторил Р. Бершадский в журнале «Печать и революция»: « […] по письмам его [читателя — М.Р.], например, к писателю мы безусловно, сумели бы установить и лицо читателя, и вкусы его, и степень восприятия произведений […]»³⁷⁵. Читатели Зощенко, оказывается,— «та обывательщина, которую непрестанно шельмует Зощенко в своих рассказах»³⁷⁶. В этой рецензии Зощенко уже не отождествляется с мещанами, но среди его читателей все равно видят не простых советских граждан, а обывателей.

Итак, книга «Письма к писателю» стала своеобразной попыткой Зощенко повлиять на свою меняющуюся литературную репутацию и выстроить в глазах критики образ советского писателя, близкого и полезного народу.

Одновременно с этим «Письма к писателю» интересны еще и тем, что в них отразилась психологическая реакция Зощенко на происходящие в литературной сфере изменения. На наш взгляд, «Письма к писателю» являются ключом ко всей психологии Зощенко. В частности, попытка самооправдания и полемики с критикой любопытна еще и своим формальным выражением — публикацией писем читателей. Почему именно письма?³⁷⁷

В середине 1920-х годов тема взаимоотношений писателя и читателя стала необычайно актуальной. Например, в журнале «На литературном посту» появилась постоянная рубрика «Что читают?», в которой подвергались анализу вкусы читающей (большей частью — рабочей) публики. В №1 журнала «На литературном посту» за 1927 год были напечатаны заметка «Что читает серпуховский рабочий»³⁷⁸ и статья В. Васильева «Заметки библиотекаря»³⁷⁹. В №2 этого же журнала в разделе «Что читают» были опубликованы заметки на темы: что читают «среди моряков», «Как идет книга в Москве», «Что читали и читают научные работники из новейшей беллетристики» и т.д.

С первого декабря 1927 года даже начала выходить газета «Читатель и писатель», ответственным редактором которой был С.В. Васильченко. В этом «еженедельнике литературы и искусства» печатались рассказы и стихотворения, а также различные статьи и обзоры, но начиная с 4 номера за 1928 год, публикация стихотворений и рассказов на страницах еженедельника прекратилась. На страницах «Читателя и писателя» на протяжении 1928 года помещали свои статьи И. Новокшенов, А. Халатов, П.С. Коган, О. Бескин, С. Третьяков, В. Вешнев и др. Постоянным автором еженедельника был и А.М. Горький, статьи которого присутствовали почти в каждом номере. В № 7-8 за 1928 год в рекламном объявлении задачи еженедельника были сформулированы следующим образом: «[…] держать читательский актив и культурные слои провинции в центре вопросов литературы и искусства, систематически знакомить рабочих, крестьян и комсомольцев с деятельностью литературных группировок, писателей центра и с достижениями литературы и искусства в братских республиках и у нацменьшинств, установить деловой действительный союз читателя, писателя, библиотекаря и издателя в деле работы с книгой»³⁸⁰. В связи с поставленными задачами в газете появился специальный отдел «Страница читателя», где публиковались письма читателей с отзывами о писателях, поэтах, просьбами научить писать художественные произведения, размышлениями о прочитанных книгах и т.д., сопровожденные комментариями редакции. В отделе «Страница советского писателя» писатели и поэты делились планами на будущее и рассказывали о своих писательских замыслах — в разное время в еженедельнике появлялись отчеты Б. Пастернака, М. Слонимского, В. Каверина, Л. Леонова, А. Серафимовича и др. Несколько раз помещал свои статьи и Виктор Шкловский. Последний раз еженедельник вышел в воскресенье 23 декабря 1928 года (№50-52).

Добавим, что в 1930 году А. М. Топоров выпустил книгу «Крестьяне о писателях. Опыт, методика и образцы крестьянской критики современной художественной литературы»³⁸¹, где были собраны отзывы крестьян о творчестве Ф. Панферова, Ю. Олеши, С. Есенина, Б. Пастернака и др. Михаил Зощенко, необыкновенно восприимчивый и чуткий к веяниям в современной литературе, решив опубликовать книгу читательских писем в разгар дискуссий о современном читателе, обеспечил ей огромную популярность у публики (в 1931 году книга «Письма к писателю» была переиздана). Живой интерес к проблеме читателя и писателя и дискуссии о физиономии современного читателя были, на наш взгляд, не единственной причиной публикации именно читательских писем.

В 1930 году в письме Горькому от 30 сентября Зощенко так пишет о «Письмах к писателю»: «Я получаю кучу писем от читателей. Я начал было подражать Вам [курсив наш — М.Р.], отвечая почти на каждое письмо,— но я делал это через силу, и мне это не доставило ни радости, ни удовлетворения. Я вот выпустил, может быть вы знаете, книжку «Письма к писателю». Но эту книжку мне сейчас просто неловко взять в руки, до того я неуклюже и неискренно [курсив наш — М.Р] отнесся к читателям»³⁸². Действительно, Горький очень много внимания уделял ответам на корреспонденцию. Вл. Ф. Ходасевич в сборнике воспоминаний «Некрополь» пишет о том, что «на все письма, кроме самых нелепых, он отвечал немедленно. Все присылаемые рукописи и книги, порой многотомные, он прочитывал с поразительным вниманием и свои мнения излагал в подробнейших письмах к авторам»³⁸³.

Со времен первой встречи в 1921 году Горького связывала с Зощенко искренняя дружба. Зощенко очень ценил, если не сказать, зависел, от мнения Алексея Максимовича. После отзыва Горького о повести «Красные и белые» Зощенко отметил в записной книжке: «…Повесть погибла. Нарочно растрепал ее и этим испортил. Ал. Макс. сказал, что из всех моих вещей — эта слабее и многословней. Многословней! На 1,5 листа — огромный роман. Иные места, очень, думаю, хорошие, погибли»³⁸⁴. Никогда больше после этого случая он не уничтожал свои рукописи. Горький, даже находясь за границей, помогал Зощенко избавиться от бытовых неприятностей. Когда Зощенко хотели уплотнить и вселить к нему жильца, он в отчаянии написал Горькому письмо, чьим именем гордо именовался жакт. Горький прислал любезное письмо жакту с обещанием как-нибудь приехать попить чайку, и Зощенко избавили от шумного жильца³⁸⁵.

Быть может, в Горьком Зощенко видел воплощенного идеального советского писателя, который полезен народу и в тоже время не испытывает мучительного разлада и тоски, как сам Зощенко. В 1927 году 7 июня В.В. Зощенко записала: «Говорил, что страдает оттого, что у него нет «своего» общества, что приходится писать о каких-то совершенно чуждых и ненужных ему, в сущности, людях»³⁸⁶. Михаил Зощенко, «замещая пролетарского писателя», искренне стремившийся создать литературу, понятную народу, ощущал тем не менее свою отчужденность от него, причинявшую ему сильные страдания. Может быть, Михаил Зощенко, подражая Горькому и строя свою биографию с ориентацией на него, пытался вылечиться от меланхолии и одновременно полностью интегрироваться в круг советских писателей, избавившись от ярлыков попутчика и писателя, любующегося мещанством, которые преследовали его постоянно.

Что же касается «неискренности» по отношению к читателю, на которую сетует Зощенко, она могла быть вызвана следующим обстоятельством. Пытаясь избавиться от своей меланхолии он перечитал множество книг по психологии, в частности, З. Фрейда и книгу Марциновского «Борьба за здоровые нервы», которая произвела на него колоссальное впечатление. Чуковский записал 5 августа 1927 года: «Поздоровел [О Зощенко — М.Р.], стал красавец, обнаружились черные брови (хохлацкие) — и на всем лице спокойствие, словно он узнал какую-нб. великую истину. Эту истину он узнал из книги J. Marcinovski «Борьба за здоровые нервы».[…] «Я [Т.е. Зощенко — М.Р.] все это [Советы книги — М.Р] на себе испытал, и теперь мне стало хорошо». И он принужденно усмехается»³⁸⁷. И далее, 23 августа, Зощенко изложил Чуковскому метод борьбы с больными нервами. Зощенко считал, что ему надо написать новую книгу, «не такую, как «Сентиментальные рассказы», жизнерадостную, полную любви к человеку»³⁸⁸. А для этого нужно прежде всего перевоспитать самого себя. М.М. Зощенко говорит: «Я изучил биографию Гоголя и вижу, на чем свихнулся Гоголь, прочитал много медицинских книг и понимаю, как мне поступать, чтобы сделаться автором жизнерадостной положительной книги. Я должен себя тренировать — и раньше всего не верить в свою болезнь.[…] У меня психостения, а я заставляю себя не обращать внимания на шум и пишу в редакции, где галдеж со всех сторон. Скоро я даже на письма начну отвечать [курсив наш — М.Р.]»³⁸⁹. Быть может, книга казалась Зощенко неискренней, потому что он отвечал на письма через силу, переступая через себя, и используя их для тренировки своих больных нервов.

Не случайно в письме упоминается Н.В. Гоголь. Зощенко начали сравнивать с ним еще во времена «Серапионовых братьев» в начале 20-годов. Гоголь очень часто упоминается в «Возвращенной молодости», в повести «Перед восходом солнца», письмах и дневниковых записях, свидетельствующих о некотором отождествлении с ним Зощенко. Причем, это касается как поэтики Гоголя, так и его биографии. Вполне возможно, что появление «Писем к писателю» было спровоцировано письмами Гоголя или его же «Выбранными местами из переписки с друзьями».

23 августа 1927 года Зощенко высказал К.Чуковскому идею публикации писем читателей. После этого 15 сентября Чуковский отметил, что Зощенко «просил дать ему Шенрока «Письма Гоголя» (1901)³⁹⁰. 26 ноября, пребывая в жестокой меланхолии, он говорит Чуковскому: «А у меня такая тоска, что я уже третью неделю не прикасаюсь к перу. Лежу в постели и читаю письма Гоголя, — и никого из людей видеть не могу»³⁹¹. Но уже в 1930-м году 12 марта Зощенко записал в дневнике: «Как мерзко и противно читать письма Гоголя! Сколько пошлости, ханжества и, пожалуй, даже тупой ограниченности. Это уже болезнь».(Последняя фраза зачеркнута)»³⁹².

Все это свидетельствует о том, что в период работы над «Письмами к писателю» он не случайно читал «Письма Гоголя». Нам не представляется принципиальным, что в «Выбранных местах…» и «Письмах Гоголя» опубликованы письма самого писателя, а не письма его корреспондентов. Сама идея публикации подобной книги могла сложиться под влиянием гоголевских писем, которые Зощенко безусловно раньше читал, и позднее, когда возникшая мысль начала приобретать конкретные очертания, он попросил у Чуковского В. Шенрока, чтобы посмотреть, какие письма писал Гоголь. У книги «Письма к писателю» имеются и другие источники, поиск которых не является целью нашего исследования. Заметим только, что в дневнике В.В. Зощенко имеется запись от 5/VIII 1928 года: «Михаил сказал, что дневник Блока — гадость, скучно, ни одной интересной мысли. Не мог дочитать до конца. Восторгался письмами Пушкина. Сказал, что никогда не вел дневника»³⁹³.

Появление «Писем к писателю» Зощенко, видимо, было спровоцировано изменениями литературного контекста в конце 1920-х гг. и пошатнувшимся положением Зощенко в литературной среде, а своей необычной формой книга в какой-то степени обязана “Письмам Гоголя” В. Шенрока, «Выбранным местам из переписки с друзьями» Н.В. Гоголя и дискуссиям о современном читателе.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Мы ставили перед собой задачу исследования литературной репутации М. Зощенко, включающей в себя не только рецепцию его произведений критикой и писателями-современниками, но и элементы литературного поведения самого писателя. Цель работы заключалась в исследовании литературной репутации писателя, которую ему создали критики его произведений и писатели-современники.

В понятие литературной репутации мы вслед за Н. А. Богомоловым³⁹⁴ вкладываем и понятие литературного поведения, так как писатель реагирует на формирующуюся литературную репутацию и пытается изменить ее в соответствии со своими представлениями о той позиции, которую он хочет занимать в литературном процессе. Нашей задачей являлось не только описание литературной репутации Зощенко, но и реконструкция его реакции на нее и приемы, с помощью которых он выстраивал свою модель поведения, пытаясь в первые годы профессиональных занятий литературой сформировать собственную литературную репутацию, а в последующие — скорректировать ее.

Материалом нам послужили произведения Зощенко, многочисленные отзывы о них, мемуары, переписка "серапионов" с А.М. Горьким и между собой, книги из библиотеки Зощенко с его замечаниями на полях, хранящиеся в архиве Государственного литературно-мемориального музея М. М. Зощенко, а также архивные материалы из РО ИРЛИ, ОР РНБ и РГАЛИ, в числе которых имеются неопубликованные рукописи и письма писателя, а также юмористические стенгазеты группы "Серапионовы братья", представляющие интерес с точки зрения репутации Зощенко среди своих друзей.

Исследование литературной репутации Зощенко в 1910 — 1920-е годы приводит к выводу, что с 1914 года Зощенко регулярно занимается литературой, а в дальнейшем осуществляет несколько попыток опубликоваться. Литературные опыты 1910-х годов так и не увидели свет, поэтому сложившейся литературной репутации у Зощенко в эти годы не имел. Но они представляют для нас интерес, во-первых, в силу малой изученности творчества Зощенко этого периода, а во-вторых, с точки зрения его литературного поведения. Мы попытались реконструировать ту литературную репутацию, которую он пытался себе создать и которую получил бы, если бы оказался в литературных кругах того времени. В связи с этим нами были проанализированы две попытки писателя опубликоваться в 1918 году— в "Красной газете" и в "Журнале для женщин". Первая история была затем описана Зощенко в повести "Перед восходом солнца", а о второй он никогда не упоминал.

На материале первой книги Зощенко "Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова" (1921) мы попытались показать, как Зощенко выстраивал образ народного писателя. В начале 1920-х годов у Зощенко складывается репутация последователя традиций раннего Гоголя и Лескова. Представители другого направления критики произведений Зощенко, обвиняли писателя в идеологической неопределенности "Рассказов…" (А.Воронский), а традиция сравнения его с Гоголем уступила место постоянным сопоставлениям его с анекдотистами: Лейкиным и Горбуновым. (А.Свентицкий, Ник. Асеев и др.).

Зощенко в новых, послереволюционных, условиях стремился создать новую литературу для народа и для этого он, по его словам, "создал совершенно новый, страшно сжатый, короткий язык"³⁹⁵. Необходимость построения новой литературы для народа Зощенко манифестировал в поздних статьях 1930-х годов, но нам представляется, что комплекс этих идей сложился у него намного раньше — в конце 1910-х—начале 1920-х годов. С этих позиций мы исследовали работу Зощенко в сатирических журналах "Бегемот", "Смехач", "Ревизор", "Пушка", "Бузотер" и др., сотрудником которых он являлся на протяжении 1920-х годов. Фельетоны и рассказы, которые он писал для журналов, также выпускались отдельными изданиями небольшого формата в мягких обложках.

Мы рассмотрели отношение Зощенко к подобной работе, а так же ее восприятие его друзьями-писателями, которые не понимали задач писателя и поэтому относились к его работе в журналах либо пренебрежительно, либо сочувственно: «[…] один Зощенко пишет «мелочишку» в «Вороне» [Журнал «Красный ворон» — М.Р.] и ангажирован на Крышу [ресторан — М.Р.] куплетистом». (Из письма Ник. Никитина Л.Лунцу от 25 сентября 1923 года)³⁹⁶. В связи с огромной популярностью Зощенко в народе мы описали случай плагиата у Зощенко человеком из народа — заключенным Гомельского Исправтруддома.

Критики также не заметили важных целей Зощенко, ради которых он и ушел работать в сатирические журналы и стали видеть в нем легкого писателя –юмориста, сопоставимого с Лейкиным, Мих. Козыревым и П. Романовым.

С середины 1920-х годов и особенно после выхода в свет в 1927 году сборника повестей М. Зощенко "О чем пел соловей" критика добавила к уже имеющимся штампам, ярлык апологета мещан и идеологически вредного писателя. Созданию подобной литературной репутации служили также и отзывы эмигрантских критиков (о которых Зощенко был осведомлен), считавших его обличителем Советской России, писателем рассказывающем правду о ней ( В. Ходасевич).

Зощенко был поражен тем, как его воспринимает критика. Попытку изменить сложившуюся литературную репутацию мы рассмотрели на материале сборника читательских писем "Письма к писателю", изданного в 1929 году. Анализируя эту книгу, мы показали, как с ее помощью Зощенко пытался оправдаться перед властью и критиками и доказать свою полезность и близость к народу. Также в этой книге уже более четко прослеживается ориентация писателя на Гоголя, причем не только в творческом, но и в биографическом планах; в 1930-х и 1940-х годах она станет более очевидной и проявится в повестях "Возвращенная молодость" (1933) и "Перед восходом солнца" (1943).

Итак, в центре рассмотрения данной работы была проблема литературной репутации М. Зощенко — мы исследовали ее формирование, а также проанализировали попытки писателя влиять на нее в соответствии с собственными представлениями о том, какая у него должна быть литературная репутация.

Список сокращений.

Опубликованные источники

Анненков Ю. П. (Б.Темирязев). Повесть о пустяках (Комм. А.А. Данилевского). СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2001.

Арцыбашев М.П. Санин // Арцыбашев М.П. У последней черты. Санин: Романы. М.: Ассоциация «Книга. Просвещение. Милосердие», 2000.

Асеев. Ник. [Рецензия на кн.: Зощенко М. Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова] // Печать и революция.1922. №7.С. 316.

Бандура О. Межевой // Бегемот. 1925. № 33. С. 14.

Безпалов П. Дарья // Журнал для женщин. 1917. №7.С. 4-5.

Бершадский Р. Мих.Зощенко. Письма к писателю // Печать и революция. 1929. № 9. С. 117-118.

Васильев В. Заметки библиотекаря // На литературном посту. 1927.№1.С. 62-64.

Вешнев В. Разговор по душам // На литературном посту. 1927. №11-12. С. 55-59.

Воронский А. Михаил Зощенко. Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова // Красная новь.1922. №6. С. 343-345.

Голос заключенного. 1925. №4.с.1.

Голос заключенного. 1925.№3.с.1.

Голос заключенного. 1925.№5.с.6.

Голос заключенного. 1925.№6.с.6.

Голос заключенного. 1926.№1 (7).с.1.

Григорович А. Межевой // Смехач. 1925. №24.С. 8-9.

Демиденко. У тюремных ворот (Картинка с натуры) // Голос заключенного. 1925.№4.С.7.

Доклад т. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» // Звезда. 1946. №7-8. С.7-23.

«Дорогой товарищ Зощенко!». Из читательских писем 40-50-х годов. (Вступ. статья, публ. В.А. Прокофьева) // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии.кн.2.СПб.: Наука, 2001.С. 350-354.

Жига И. [Рецензия на Зощенко М. Уважаемые граждане. «ЗИФ», 1927.; Зощенко М. Нервные люди. «Пролетарий». 1927; Зощенко М. О чем пел соловей. «ЗИФ».1927] // Молодая гвардия. 1927. №9. С. 201-202.

[Заметка в рубрике «40 лошадей и 8 человек»] // Смехач. 1925. №23. С.10.

[Заметка в рубрике «Почтовый ящик «Смехача»] // Смехач.1925. №21. С.15.

[Заметка в рубрике «Тараканы в тесте»] // Смехач. 1925.№12. С.14.

«Здесь. Писателю Зощенко». Из писем читателей 30-х гг. (Публ. В.А. Прокофьева) // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Книга 1.Спб.: Наука, 1997. С. 49-80.

Зощенко В. Последние дни (Публ., предисл. и примеч. Ю. Томашевского) // Звезда. 1994. №8. С. 53-64.

Зощенко В.В. Творческий путь Зощенко. Часть первая // Неизданный Зощенко.( Ред. и предисл. В. фон Вирен). Ann Arbor : Ardis, б\д. С. 114-120.

Зощенко М. Автобиографическая справка. [26] // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Книга 1.СПб.: Наука, 1997. С.31.

Зощенко М. Автобиографическая справка. [28] // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Книга 1.СПб.: Наука, 1997. С.32.

Зощенко М. Автобиография // Зощенко М.М. Уважаемые граждане. Пародии. Рассказы. Фельетоны. Сатирические заметки. Письма к писателю. Одноактные комедии. (Подг. М.З. Долинский). М.: Книжная палата, 1991. С. 594-595.

Зощенко М. [Автобиография. 1933 г.] // Зощенко М.М. Уважаемые граждане. Пародии. Рассказы. Фельетоны. Сатирические заметки. Письма к писателю. Одноактные комедии. (Подг. М.З. Долинский). М.: Книжная палата, 1991. С.591-593.

Зощенко М. [Автобиография. 1924г.] // Зощенко М.М. Уважаемые граждане. Пародии. Рассказы. Фельетоны. Сатирические заметки. Письма к писателю. Одноактные комедии. (Подг. М.З. Долинский). М.: Книжная палата, 1991. C. 581.

Зощенко М. Актриса // Зощенко М.М. Сочинения. 1920-е годы.: Рассказы и фельетоны. Сентиментальные повести. М.П. Синягин. Ранняя проза. (Подготовка текстов, общая редакция, вступит. статья и примечания д.ф.н. И.Н. Сухих). СПб.: Кристалл, 2000. С. 943-945.

Зощенко М. Боги позволяют // Неизданный Зощенко.( Ред. и предисл. В. фон Вирен). Ann Arbor : Ardis, б\д. С. 24-29.

Зощенко М. Возвращенная молодость // Зощенко М.М. Собр. соч: в 3-х т.Т.3. (Сост., подг. текста и примеч. Ю. Томашевского, послесл. А. Гулыги).Л.: Худ. лит., 1987.

Зощенко М. «Жизнь выше всего…» Письма к Ольге Шепеловой 1938-1939 гг. (Публ., вступ. статья и примечания В.А. Петрицкого) // Звезда. 1994. №8. С.7-23.

Зощенко М. Как я работаю. Сокращенная и исправленная стенограмма беседы М. Зощенко в кабинете начинающего писателя в ленинградском Доме печати // Литературная учеба. 1930. №3. С.107-114.

Зощенко М. Каприз короля // Зощенко М.М. Сочинения. 1920-е годы.: Рассказы и фельетоны. Сентиментальные повести. М.П. Синягин. Ранняя проза., (Подготовка текстов, общая редакция, вступит. статья и примечания д.ф.н. И.Н. Сухих). Спб.: Кристалл, 2000. С. 945-947.

Зощенко М. Конец // Зощенко М.М. Сочинения. 1920-е годы.: Рассказы и фельетоны. Сентиментальные повести. М.П. Синягин. Ранняя проза. (Подготовка текстов, общая редакция, вступит. статья и примечания д.ф.н. И.Н. Сухих). СПб.: Кристалл, 2000. С.947-949.

Зощенко М. Костюм маркизы (Ноктюрн) // Зощенко М.М. Сочинения.

1920-е годы.: Рассказы и фельетоны. Сентиментальные повести. М.П. Синягин. Ранняя проза. (Подготовка текстов, общая редакция, вступит. статья и примечания д.ф.н. И.Н. Сухих). СПб.: Кристалл, 2000. С.943-945.

Зощенко М. Критические статьи // Лицо и маска Михаила Зощенко. (Сост. Ю.В. Томашевский). М.: Олимп-ППП, 1994. С. 74-95.

Зощенко М. Мадонна // Зощенко М. Сочинения. 1920-е годы.: Рассказы и фельетоны. Сентиментальные повести. М.П. Синягин. Ранняя проза. (Подг. текстов, общая ред., вступ. статья и примечания И.Н. Сухих). Спб.: «Кристалл», 2000. С.148-154.

Зощенко М. Мещаночка // Зощенко М.М. Сочинения. 1920-е годы.: Рассказы и фельетоны. Сентиментальные повести. М.П. Синягин. Ранняя проза. (Подготовка текстов, общая редакция, вступит. статья и примечания д.ф.н. И.Н. Сухих). СПб.: Кристалл, 2000. С. 950-951.

Зощенко М. Неживые люди. Уютная поэзия (Вступ. статья, публ. В.В.  Попова) // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Кн.2. СПб.: Наука. С. 5-11.

Зощенко М. О себе // Зощенко М.М. Уважаемые граждане. Пародии. Рассказы. Фельетоны. Сатирические заметки. Письма к писателю. Одноактные комедии. (Подг. М.З. Долинский). М.: Книжная палата, 1991. С.581-583.

Зощенко М. О себе, о критиках и о своей работе // Зощенко М.М. Уважаемые граждане. Пародии. Рассказы. Фельетоны. Сатирические заметки. Письма к писателю. Одноактные комедии. (Подг. М.З. Долинский). М.: Книжная палата, 1991.С. 584-586.

Зощенко М. О себе, об идеологии и еще кое о чем // Литературные записки. 1922. №3. С. 28-29.

Зощенко М. О чем пел соловей // Зощенко М. Сочинения. 1920-е годы.: Рассказы и фельетоны. Сентиментальные повести. М.П. Синягин. Ранняя проза. (Подг. текстов, общая ред., вступ. статья и примечания И.Н. Сухих). СПб.: «Кристалл», 2000.С. 810-826.

Зощенко М. Основные вопросы нашей профессии // Зощенко М. Рассказы. 1935-1937.Л.: Худ. лит., 1940.С. 329-336.

Зощенко М. Очень приятно» (Публ. А. Филипповой) // Современная драматургия. 1998. №3 с. 219-247.

Зощенко М. Перед восходом солнца // Зощенко М.М. Собр. соч: в 3-х т.Т.3. (Сост., подг. текста и примеч. Ю. Томашевского, послесл. А. Гулыги).Л.: Худ. лит.,1987.

Зощенко М. Письма к писателю // Зощенко М.М. Уважаемые граждане. Пародии. Рассказы. Фельетоны. Сатирические заметки. Письма к писателю. Одноактные комедии. (Подг. М.З. Долинский). М.: Книжная палата, 1991.С.345-432.

Зощенко М. [Письмо] В.В. Кербиц-Кербицкой. «Дайте мне новое» // Лицо и маска Михаила Зощенко. (Сост. Ю.В. Томашевский). М.: Олимп-ППП, 1994.С.27-29.

Зощенко М. [Письмо] В.В. Кербиц-Кербицкой. «Пришла тоска — моя владычица…» // Лицо и маска Михаила Зощенко. (Сост. Ю.В. Томашевский). М.: Олимп-ППП, 1994.С.29-31.

Зощенко М. [Письмо] В.В. Кербицкой-Кербицкой. Гимн придуманной любви // Лицо и маска Михаила Зощенко. (Сост. Ю.В. Томашевский). М.: Олимп-ППП, 1994. С. 25-27.

Зощенко М. Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова // Зощенко М. Сочинения. 1920-е годы.: Рассказы и фельетоны. Сентиментальные повести. М.П. Синягин. Ранняя проза. (Подг. текстов, общая ред., вступ. статья и примечания И.Н. Сухих). Спб.: «Кристалл», 2000.С. 77-105.

Зощенко М. Рассказы. // Зощенко М. Сочинения. 1920-е годы.: Рассказы и фельетоны. Сентиментальные повести. М.П. Синягин. Ранняя проза. (Подг. текстов, общая ред., вступ. статья и примечания И.Н. Сухих). Спб.: «Кристалл», 2000.с.941-977.

Зощенко М. Сосед // Зощенко М.М. Сочинения. 1920-е годы.: Рассказы и фельетоны. Сентиментальные повести. М.П. Синягин. Ранняя проза. (Подготовка текстов, общая редакция, вступит. статья и примечания д.ф.н. И.Н. Сухих). СПб.: Кристалл, 2000. С.951-955.

Зощенко М. Статьи и материалы. Л.: Academia, 1928.

Зощенко М. Чудесная дерзость // Неизданный Зощенко.( Ред. и предисл. В. фон Вирен). Ann Arbor : Ardis, б\д. С. 48-50.

Зощенко Мих. Материалы для биографической справки // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Книга 1.СПб.: Наука, 1997. С.33.

Зощенко Мих. О комическом в произведениях Чехова (публ. и вступ. Статья Г.А. Белой) // Вопросы литературы. 1967. №2. С.150-156.

И. Эренбург — М.Зощенко. (Публ. Вяч. Попова) // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Книга 1.Спб.: Наука, 1997. С. 148-152.

Иванов Г.В. Петербургские зимы // Иванов Г.В. Собр. соч: в 3-х т. Т.3: Мемуары. Литературная критика. М.: Согласие, 1993.

Из писем читателей 1930-х гг. (Публ. В.А. Прокофьева) // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Книга 1.Спб.: Наука, 1997.С.193-221.

Каверин В. Молодой Зощенко // Вспоминая Михаила Зощенко. (Сост. и подг. текста Ю. Томашевского). Л.: Худ. лит.,1990. С.113-132.

Клэр В. Люсины галоши // Журнал для женщин. 1917. №7. С.3-4.

Крянникова. Вооруженный соломинкой // Рост. 1930. №8-9.

Кузмин М. Шесть невест короля Жильберта //Кузмин. М. Проза и эссеистика: В 3-х.т. Т.2. Проза 1912-1915 гг.(Сост. и коммент. Е.Г.Домогацкой и Е.А.Певак). М.: Аграф, 1999.С.107-113.

Лев Лунц и «Серапионовы братья». (Публ. и предисл. Г.Керна) // Новый журнал. 1966. кн.82. С.137-193. (Нью-Йорк).

Лев Лунц и «Серапионовы братья». (Публ. и предисл. Г.Керна) // Новый журнал.1966. кн.83. С.132-185. (Нью-Йорк).

Левитин М. Тот самый Зощенко // Вспоминая Михаила Зощенко.(Сост. и подг. текста Ю. Томашевского). Л.: Худ. лит., 1990. С.296-302.

Ленч Л. «Живой с живыми…» // Вспоминая Михаила Зощенко.(Сост. и подг. текста Ю. Томашевского). Л.: Худ. лит., 1990. С. 264-275.

Личность М. Зощенко по воспоминаниям его жены (1916-1929). (Публ. Г.В. Филиппова) // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Книга 1.Спб.: Наука, 1997. С. 49-80.

Миклашевская Л. «Он сказал, что друзей в беде не оставляют…» (Отрывки из книги воспоминаний). (Публ., предисл. и примеч. Я.Гордина) // Звезда. 1994. №8. С.43-53.

Михаил Зощенко. За бархатным занавесом. Комедия в 4-х действиях (Подгот. текста, примечания В.П. Муромского) // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Кн.2. Спб.: Наука, 2001.С. 277-344.

«…Мне жаль Вас, Вашей тоски, Вашего одиночества…» Переписка В.В. Зощенко и В.В. Князева: К истории семейных отношений М.М. Зощенко (Вступ. статья, публ. А.В. Михайлова) // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Книга 2.Спб.: Наука, 2001. С.100-169.

«Неизвестный советский гражданин, которого звали Зощенко». По страницам эмигрантских изданий 1920-1930-хх годов. (Публ. Ю. Томашевского, С. Федякина и О.Коростелева) // Дружба народов. 1993. №8.С.200-217.

Николаева В. Почему я понравилась своему мужу // Журнал для женщин. 1917. №7. С.6

НКВД и ленинградские писатели. Секретная записка А. Жданову. (Публ. Вениамина Иоффе) // Звезда. 1994. №8. С.73-81.

Ольшевец М. Обывательский набат (О «Сентиментальных повестях М.Зощенко) // Лицо и маска Михаила Зощенко. (сост. Томашевский Ю.В.). М.: Олимп-ППП, 1994. С. 148-152.

Ответы М.М. Зощенко на вопросы анкеты «Какое влияние оказала революция на Вашу творческую деятельность?».1920-е годы // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Книга 1.СПб.: Наука, 1997. С.31-32.

[Ответы Принцессы Грезы на письма. Рубрика "Почтовый ящик"] //Журнал для женщин. 1917. №2. С. 11.

«Очень, очень люблю, с годами все больше и нежнее…» Письма М.С. Шагинян к М.М. Зощенко. (1925-1958). (Публ. Т.М. Вахитовой) // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Книга 1.Спб.: Наука, 1997. С. 107-148.

[Переписка] Горький — В. Каверин // Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т.70.М.: АН СССР. С. 169-187.

[Переписка] Горький — К. Федин // Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т.70.М.: АН СССР. С. 461-560.

[Переписка] Горький — М. М. Зощенко // Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т.70. М.: АН СССР. С.

159-161.

«…Писатель с перепуганной душой — это уже потеря квалификации». М.М. Зощенко: письма, выступление, документы 1943-1958 годов. (Публ. и комм. Ю. Томашевского) // Дружба народов. 1988. № 3. С. 168-190.

«Письмо написано. Отправлено. И вот — нашло свое применение». (Вступит. статья, публ. Е.И. Колесниковой) // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии.кн.2.СПб.: Наука, 2001.С. 344-347.

Повесть «М.П. Синягин» К творческой истории произведения (Вступит. статья, публ., коммен. В.Ю. Вьюгина) // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Книга 2.Спб.: Наука, 2001. С. 11-71.

Полонская Е. Мое знакомство с Михаилом Зощенко// Вспоминая Михаила Зощенко (Сост. Ю. Томашевский). Л.: Худ. лит., 1990.С.147-151.

Поляков В. Зощенко заменить нельзя // Вспоминая Михаила Зощенко.(Сост. и подг. текста Ю. Томашевского). Л.: Худ. лит., 1990. С. 163-171.

Постановление Секретариата ЦК ВКП(б) «О сатирических журналах». 3 августа 1928 года.) // «Счастье литературы». Государство и писатели. 1925-1938 гг. Документы.(Сост. Бабиченко Д.Л.) . М.: РОССПЭН, 1997.С.59-60.

[Почтовый ящик. Ответы Князева] // Красная газета. 1918. № 190 (11 сентября). С. 4.

Приключения обезьяны. Черновая машинопись с авторской правкой. (Вступит. статья, публ., коммент. Н.А. Грозновой// Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Книга 2.Спб.: Наука, 2001. С. 88-100.

Р[ождественский] Вс. [Рецензия на кн.: Зощенко М. Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова] // Книга и революция.1922. №8. С. 41.

[Рецензия на книгу: Зощенко М.М. Разнотык.Пг.: Былое, 1923] // Жизнь искусства. 1923. №17.С. 6.

С[вентицкий] А. "Синебрюховщина" // Литературный еженедельник. 1923. №23. С. 15.

Семенов Б. О Зощенко и его друзьях // Вспоминая Михаила Зощенко.(Сост. и подг. текста Ю. Томашевского). Л.: Худ. лит., 1990. С.351-360.

Слонимская И. Что я помню о Зощенко // Вспоминая Михаила Зощенко (Сост. и подг. текста Ю. Томашевского).Л.: Худ лит., 1990. С.132-147.

Слонимский М. Михаил Зощенко // Вспоминая Михаила Зощенко.(Сост. и подг. текста Ю. Томашевского).Л.: Худ лит., 1990.С. 83-103.

Сообщение о "Дискуссии о трех юмористах"] // На литературном посту. 1927.№1.С.72.

[Статья о плагиате рассказа журналом «Смехач»] // Бегемот.1925. № 39. С.15.

[Статья редакции журнала по поводу плагиата] // Бегемот.1925.№ 39.С.15.

Топоров А.М. Крестьяне о писателях. Опыт, методика и образцы крестьянской критики современной художественной литературы. М.; Л.: Госиздат, 1930.

Федин К. Михаил Зощенко // Вспоминая Михаила Зощенко. (Сост. и подг. текста Ю. Томашевского) Л.: Худ. лит., 1990. С.103-113.

Федин К. Михаил Зощенко // Федин К. Собр.соч.: в 12 т. Т.9: Писатель. Искусство. Время. С.146-155.

Хин Е. Коктебель. 1938. (Публ., предисл. и примеч. Ю. Томашевского) //Звезда. 1994. №8. С. 33-43.

Ходасевич В.Ф. Некрополь. М.: Вагриус, 2001.

Читатель и писатель 1928. №7-8.С.1.

Что читает серпуховский рабочий? // На литературном посту. 1927. №1.С.61-62.

«Чувство иронии очень острое…» Современники о Михаиле Зощенко (Предисл., примеч. и подг. текста В. Перхина) // Нева. 1994. №8. С. 302-309.

Чуковский К. Дневник. 1901-1929.М.: Советский писатель, 1991.

Чуковский К. Зощенко // Чуковский К. Собр. соч.: в 15 т. Т.5: Современники; Приложение (Сост. примеч. Е. Чуковской). М.: Терра — Книжный клуб, 2001.С. 376-431.

Чукоккала. Рукописный альманах Корнея Чуковского.М.: Искусство, 1979.

Чумандрин М. Чей писатель — М. Зощенко? // Лицо и маска Михаила Зощенко. (Сост. Ю.В. Томашевский). М.: Олимп-ППП, 1994.С.161-179.

Шафир Я. О юморе и юмористах (М. Зощенко) //Книгоноша. 1926.№8.с.13-19.

Шкловский В. О Зощенко и большой литературе // Шкловский В.Б. Гамбургский счет: Статьи — воспоминания — эссе (1914-1933). (Сост. А.Ю. Галушкина и А.П. Чудакова). М.: Советский писатель, 1990.С. 413-419.

2. Неопубликованные источники

Архив Государственного литературно-мемориального музея М. М.Зощенко. Гофман В. Книга вступлений.

Искус. Стихи. Москва, 1917.

Архив Государственного литературно-мемориального музея М. М. Зощенко. Евтихиев В. Requiem.М.,1910.

Архив Государственного литературно-мемориального музея М. М. Зощенко.. Бессалько П. и Калинин Ф. Проблемы пролетарской культуры. П.: Атеней, 1919.

Архив Государственного литературно-мемориального музея М. М. Зощенко. А.П. Омельченко. Свободная любовь и семья. («Санин» как вопрос нашего времени)». П., 1908.

Архив Государственного литературно-мемориального музея М. М. Зощенко. Нелединский Вл. Томление духа.

Вольные сонеты. Петроград, 1916.

Владимиров К.К. ОР РНБ. Ф. 150. Ед.хр. 532. 1. Л.

Зощенко М. РО ИРЛИ, Ф. 501. Оп.1. Ед. хр. 55. 3 Л.

Зощенко М. РО ИРЛИ Ф. 501. Оп.1. Ед. хр. 48. Л.5, 6.

Зощенко М. РО ИРЛИ Ф. 501. Оп. 3. Ед. хр 47. Л. 46, 46 (об.).

Зощенко М. РО ИРЛИ. Ф. 501. Оп.3. Ед. хр 37. Л. 5, 5(об.).

Зощенко М. РО ИРЛИ. Ф. 501. Оп. 1. Ед. хр. 400. 9 Л.

РГАЛИ. Ф. 537 (Ходасевич В.Ф.). Оп. 1. Ед. хр. 127. 124 Л.

РГАЛИ. Ф. 91 (Вешнев В.Г.). Оп. 1. Ед. хр. 101. 13 Л.

РГАЛИ. Ф. 601 (Зощенко М.). Оп. 1. Ед. хр.1 151 Л.

РГАЛИ. Ф. 1501 (Каверин В.А.). Оп. 1. Ед. хр. 148. 6 Л.

Справочная литература.

Вайнберг И.И. «Беседа» (Берлин, 1923-1925. №1 — 6/7) // Литературная энциклопедия русского зарубежья 1918-1940. Периодика и литературные центры. Т. 2. М.: РОССПЭН, 2000. С. 32-42.

Голубева Л.Г. Общество русских студентов для изучения и упрочения славянской культуры (ОРСИУСК). (Париж, 1922-1929) // Литературная энциклопедия русского зарубежья 1918-1940. Периодика и литературные центры. Т. 2. М.: РОССПЭН, 2000.С.282-283.

ЛИТЕРАТУРА

Белая Г.А. Дон-Кихоты 1920-х годов. "Перевал" и судьба его идей. М., 1989.

Богомолов Н.А. Литературная репутация и эпоха// Богомолов Н.А. Михаил Кузмин: Статьи и материалы. М.: НЛО, 1995. С. 57-67.

Вахитова Т.М. «Русский денди» в эпоху социализма: Валентин Стенич // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Книга 2.Спб.: Наука, 2001. С. 169-202.

Динерштейн Е.А. А.К. Воронский: В поисках живой воды. М.: "Российская политическая энциклопедия" (РОССПЭН), 2001. С. 189-194.

Жолковский А.К. Михаил Зощенко: поэтика недоверия. М.: Школа «Языки русской культуры», 1999.

Зайдман А.Д. Литературные студии «Всемирной литературы» и «Дома искусств» (1919-1921)// Русская литература.1973. №1.С. 141-148.

Замятин Е.И. Избранные произведения (Сост., вступ. статья, коммент. Е.Б. Скороспеловой). М.: Сов. Россия, 1990.С. 531.

Запевалов В.Н. Документальные материалы М.М. Зощенко в Пушкинском Доме // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Книга 1.СПб.: Наука, 1997. С. 5-37.

Костанди О. Раннее творчество В. Каверина как литературный и культурный феномен. (Диссертация на соискание ученой степени доктора философии по русской филологии). Таллинн, 2001.

Молдавский Дм. Михаил Зощенко: Очерк творчества. Л.: Советский писатель, 1977.

Муромский В. П. «… Дело не в литературе, а в ситуации» (Об «американской» комедии М.Зощенко) // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Кн.2. Спб.: Наука, 2001. С. 269-277.

Муромский В.П. Судьба драматургического наследия М.М. Зощенко // Русская литература. 1996. №2.С. 90-107.

Письма к писателю. (Публ. и предисл. Ю. Томашевского)// Звезда. 1994. №8. С. 64-73.

Рейкина М. «Письма к писателю» М. Зощенко в контексте литературной ситуации конца 1920-х — начала 1930-х годов. // Русская филология 13. Сборник научных работ молодых филологов.Tartu: Tartu ulikooli kirjastus, 2002. С. 135-140.

Розанов И.Н. Литературные репутации: Работы разных лет. М.: Советский писатель, 1990.

Синявский А. Мифы Михаила Зощенко // Лицо и маска Михаила Зощенко. (Сост. Ю. В. Томашевский). М.: Олимп-ППП, 1994.С. 238-254.

Старков А.Н. Михаил Зощенко: Судьба художника. М.: Сов. пис., 1990.

Томашевский Ю. «Записки бывшего офицера» (ненаписанная книга М. Зощенко) // Звезда. 1994. №8. С. 23-33.

Томашевский Ю. Об одном посвящении. (Попытка психологического комментария) // Октябрь. 1985. №10. С.195-200.

Филиппова А. «Я ученик в этом трудном деле…» // Современная драматургия. 1998. №3. С. 208-219.

Ходж Т. П. Элементы фрейдизма в «Перед восходом солнца» Зощенко // Лицо и маска Михаила Зощенко. (Сост. Ю.В. Томашевский). М.: Олимп-ППП, 1994. С. 254-279.

Хронологическая канва жизни и творчества Михаила Зощенко. (Сост. Ю. Томашевский) // Лицо и маска Михаила Зощенко. (Сост. Ю.В. Томашевский). М.: Олимп-ППП, 1994.С.340-366.

Художник и власть: 12 цензурных историй (По секретным документам Главлита, Управления пропаганды ЦК ВКП(б) и МГБ СССР). (Публ., предисл. и примеч. Арлена Блюма). // Звезда. 1994. №8. С. 81-91.

Хэнсон К. П.Ш. Дюбуа и Зощенко: «рациональная психотерапия» как источник зощенковской психической терапии // Новое литературное обозрение. 1995. №1. С. 62-65.

Чудакова М.О. Поэтика Михаила Зощенко // Чудакова М.О. Избранные работы, том I. Литература советского прошлого. М.: Языки русской культуры, 2001.

Щеглов Ю.К. Энциклопедия некультурности (Зощенко: рассказы 1920-х годов и «Голубая книга») // Лицо и маска Михаила Зощенко. (Сост. Ю. В. Томашевский). М.: Олимп-ППП, 1994.С. 218-238.

Эйхенбаум Б.М. Мой временник // Эйхенбаум Б.М. «Мой временник»… Художественная проза и избранные статьи 20-30-х годов. Спб.: ИНАПРЕСС, 2001. С. 61-71.

Публикации на иностранных языках

1.Gregory Carleton. The politics of reception. Cultural constructions of Mikhail Zoshchenko. Northwestern University Press, 1998. P.20-30.

Приложения к диплому.

Приложение 1

Нелединский Вл. Томление духа. Вольные сонеты. Петроград, 1916. (Архив Государственного литературно-мемориального музея М. М.Зощенко).

(Ниже приведены подчеркнутые М.Зощенко строчки в стихотворениях Вл. Нелединского. Заметки Зощенко на полях приводятся в квадратных скобках курсивом).

VIII В моей ночи восходит синева,

[?] Такая звездная, такая воздыханная;

XVII Но мы не знаем, в чем надежды наши, —

И каждый миг так безнадежно страшен,

И каждый день лепечет нам: усни!

XX [?] Теперь вы верите, что я живу,

Когда так явно говорю — о скуке?

XXIII Мечтательно за той перегородкой

[?] Колеблешься по целым ты часам, […]

XXVII Вдруг встал в углу, вдруг из потемок вырос, [? кто?]

Вдруг выступил — как облик вечной тьмы, — […]

XXXIII Проносятся властительные тени,

А я лежу на мертвом берегу —

Иль это сон? Иль это дым курений?

И я костер неутолимый жгу?

Ах, все мечта! Я сам — костер зловещий,

Костер тоски у затаенных вод!..

В моей крови — несбывшиеся вещи,

В моей крови — пустой круговорот.

Так все пройдет и — в вечность перейдет —

За дымом дым — огонь за шумом вод, —

И там опять — куренье, испаренье!..

Я все узнал — кладите в гроб меня:

Я заждался нетленного огня,

Меня зовет — навеки — неутоленье.

XLIII Да! Если есть любовь, тогда не больно,

Ничто не больно — все одна любовь!..

Вот я задумал — в страсти вольной, вольной

Когда нибудь пролить святую кровь,— […]

XLVI Внутри метет, — а в скользких сочетаньях

Случайных слов живая тишина:

Давно сравнили — мирная волна

Целует берег в трепетных свиданьях.

Она целует берег оттого,

Что ветер в море равнодушно веет,

А он ее не любит оттого,

Что он любить не может, не умеет — […]

XCIX Нет меры, Господи, тоске горючей!

Она горит и льется по камням, — […]

CIV Неинтересно жить. Неинтересно быть…

Ни знать, ни думать обо всем, что было!

Лишь тянет утомительную нить, —

Кто тянет? Равнодушная могила.

Евтихиев В. Requiem.М.,1910. (Архив Государственного литературно-мемориального музея М. М.Зощенко).

Орфография и пунктуация оригинала сохранены.

Надписи М.Зощенко выделены курсивом. Подчеркнутые им строки, в тексте также подчеркнуты.

С.1. Надпись красным карандашом рукой Зощенко: «андреевская отвлеченность. Кукольная драма. Как декадент драматург — посредственен, как поэт — ужасен. «Плывущие облака заката и рассвета» — отвратительно»³⁹⁷.

С.3 «Посвящаю творящим и создающим новые ценности.

В далеких полях, среди объятий пылающего заката, всплыла, как мечта, неугасимая печаль о городе, мечта, горящая в туманностях сумерок и умирающая с восходом солнца. Она шептала сказку о том, как женщина беззаветно полюбила душу поэта и отдала жизнь свою во имя чистых грез творимого. Они — творцы. Да, они были творцами. Но кто… кто из них создал большее, я не знаю?.. Оба — горели, одним и тем же огнем, и, пронзенные негой ревнивых томлений, втайне любили те же сны».

С.4. «Действующие лица.

А д в о к а т, желающий вступить в брак.

П о э т, мечтающий о многом.

С в о д н я, импульс для общественных связей и знакомств, искренне верующая в непогрешимость своих догматов.

З м е й к а, возлюбившая тело ради души, стыдливо-творящей красоту…

Д в о е — застывших на век перед пропастью неизбежного.

Гости.

Уличные прохожие».

С.20. «П о э т. А светлоокие мечты мои улетали […] мысль, как каменный утес, среди океана чувственных ощущений […]».[На полях рукой Зощенко: «Плохо»].

С.23. «П о э т. (злобно). Зависишь от убогого рецензента, скудоумного критика… но слава судьбе: теперь публика стала умнее… она… она сама разбирается […]».[Рядом рукой Зощенко: «ненужно. Плохо говорит от автора»].

С. 29. «А д в о к а т. Они [Встречи — М.Р.] неожиданны, как падающие в вечерний час звезды; загадочны, как восторженно плывущие облака заката».

(На полях подпись М.Зощенко: «Плывущие облака» заката, рассвета, утра»³⁹⁸.

С.31. «П о э т. Вы так прекрасны [Змейке — М.Р.]… такая милая и желанная, как сказка, рожденная в облаках плывущего рассвета […]».

С. 32. Подчеркнуты слова «грезам» и «о вздохах прибрежного камыша».

С.35. «П о э т.Я потону навсегда в бездне твоих глаз […]».

С.36. «Звуки дрожат, тают, как губы влюбленной нимфы».

С.45. Поэт спрашивает Змейку: «А мы пойдем к морю, терзать себя огненными восторгами?» Внизу страницы рукой Зощенко написано: «автор не стесняясь позволяет всем говорить как он. «Облака заката» и у сводни, и у поэта, и у адвоката»³⁹⁹.

Приложение 3

Бессалько П. и Калинин Ф. Проблемы пролетарской культуры. П.: Атеней, 1919. (Архив Государственного литературно-мемориального музея М. М. Зощенко.).

Замечания Зощенко — отчеркнутые строчки в тексте также даны с подчеркиванием и выделены курсивом, пометы на полях даны в квадратных скобках курсивом.

«III. О поэзии крестьянской и пролетарской».[Весь абзац отчеркнут слева и поставлен знак вопроса].

С.16. «Несмотря на ад заводского шума, грохот валов, огонь доменных печей, страшный бег маховиков, приводимых в движение сложными гигантскими машинами, рабочий не теряется; он знает, что творец всей заводско-фабричной жизни это он сам, и достаточно самому маленькому рабочему мальчику взяться за ручку выключателя, как симфония завода замрет, и вновь она начнется по его воле».

С.23. «Прежде всего наши враги — буржуазия, потом церковь, далее многочисленная интеллигенция»⁴⁰⁰.

«IV. Творчество интуитивное и сознательное». [Отчеркнут слева весь абзац и напротив выделенных слов «многие гении…» — восклицательный знак].

С.26 «История невольно подметила, что талантливые люди часто бывают детьми от незаконных браков, и еще, что многие гении были необыкновенно носаты. Но ведь нужно же согласиться, что рождение законных и незаконных происходит одним и тем же путем, и что в носах не заключается мудрости, а в горбах — остроумия.[…] Как творит творец? Неужели идеи […] приходят к нему так, вдруг из ничего? Вот, скажем, сидит Пушкин в кругу парнасцев и, кроме как о попойке, ничего не думает, но вдруг он чувствует, что его призывает «к священной жертве Аполлон».

С.27. «Хороший певец задерживает в своем горле все [!] звериные, хриплые звуки».

С.28. [Отчеркнут слева весь абзац и стоит вопросительный знак].

«И поэту, чтобы всростить чудные цветы поэзии, нужно пролить не мало дурно пахнущего пота. Гете над «Фаустом» трудился 20 лет, да-Винчи «Джоконду» писал 8 лет, а Пушкин и Толстой переписывали большие свои произведения по 20 и 30 раз».

С.29. «Мы не признаем бессознательного творчества, и б о  т в о р ч е с т в о    и    е с т ь    н а и в ы с ш е е    п р о я в л е н и е    с о з н а н и я».

«V. Футуризм и пролетарская культура».

С.32. «Литературу, написанную интеллигентами нужно рассматривать лишь как попытку одного класса обработать в своих интересах психологию другого класса и на место реального поставить мнимое»⁴⁰¹.

С.33. [Вся страница отчеркнута справа на полях].

«Эр.

Ша.

Ща.

Это мало построить парами,

Распушить по штанине канты.

Все совдепы не сдвинут армий,

если марш не дадут музыканты.

На улицу тащите рояли,

Барабан из окна багром;

Барабан,

рояль раскроя ли,

но чтоб грохот был,

Чтоб гром.

Это что — корпеть на заводах,

перемазать рожу в копоть

и на роскошь чужую

в отдых

осоловелыми глазами хлопать

Довольно грошовых истин».

Курсивом мы отметили футуристическую симпатию Маяковского⁴⁰² к рабочим и его плохо замаскированную тревогу за чужую роскошь. «Грошевые» истины в этом «коммунисте» вызывают тошноту. И для него дороже всех этих грошовых истин необыкновенное рифмование слов с окончанием на эр, ша, ща!..

И вытаскивание через окно на улицу багром барабанов и роялей, «чтоб грохот был, чтоб гром».

Необыкновенное пристрастие у футуристов к бутафорскому грому.

«Белогвардейца

найдете и к стенке.

А Рафаэля забыли?

Забыли Растрелли вы?

Время

пулями

по стенкам музеев тенькать».

«А почему не атакован Пушкин?»

С.34.[Справа на полях отчеркнута вся страница].

Этот бутафорский гром необходим футуристам, как капиталистам благородные слова о защите родины от вражеского нашествия, потому что за словами и за шумом можно потихоньку делать свои делишки. А делишки эти у футуризма дискредитирование рабочей революции. Если же такой усердный шум производится по глупости, то тем хуже — услужливый дурак опаснее врага.

Пролетарские поэты тоже писали:

«Во имя нашего завтра сожжем Рафаэля».

Но это писалось в свое время, чтобы устыдить тех, кто во время московского боя бежал из наших рядов. Мы прокричали им, что наше завтра лучезарней золотых макушек Чудовых и иных монастырей. Что же вы, гражданин Маяковский, дадите нам взамен Пушкина, которого вы еще не осилили, которого вы читаете по ночам*, а по утрам называете «негодяем» и «сволочью»? Со своим «бунтом» вы напоминаете нам недоразвитого атеиста, который не отрицает существование Бога, а лишь борется с ним.

«Знаю

Не любите праздных фраз вы,

Рубите дуб — работать дабы.

А мы

Не древообделочники разве?

Голов людских обделываем дубы».

Прежде всего свою голову нужно обделать чурбан или снести ее в психиатрическую Бехтерева, а потом уже писать приказы по искусству.

Возвратимся к положению Альтмана — «лишь [конец страницы]

___________

* Маяковский в Петроградском Пролеткульте при всех наших товарищах сознался, что он Пушкина читает по ночам и оттого его ругает, что быть может сильно любит».

С. 35. [Отчеркнут справа весь абзац].

«футуристическое искусство построено на коллективистических основах.

Будем приводить примеры коллективистической основы футуризма. Василий Каменский — Его-моя биография великого футуриста. 7 дней предисловий, 3 портрета.

На книге автор наклеил кусочек сусального золота. На портретах он показал нам своих буржуазных папу и маму. И себя — Васю — в солнцерадостном детстве и себя, Василия, уже здоровенного парня в футуристической тужурке».

Зощенко М. Счастливое детство // Бегемот. 1925. №19. С. 4.

Вчера, граждане, сижу я в Таврическом саду на скамейке. Кручу папиросочку. По сторонам гляжу. А кругом чудно как хорошо! Весна. Солнышко играет. Детишки-ребятишки на песочке резвятся. Тут же, на скамейке, гляжу, этакий шибздик лет десяти, что ли, сидит. И ногой болтает.

Посмотрел я на него и вокруг.

«Эх, — думаю, — до чего все-таки ребятишкам превосходней живется, чем взрослому. Что ж взрослый? Ни ногой не поболтай, ни на песочке не поваляйся. А ногой поболтаешь — эвон, скажут, балда какая ногой трясет. По морде еще ударят. Эх, думаю, несимпатично как-то взрослому человеку… Комиссии всякие, перекомиссии. Доклады и собрания… На три минуты, может, вырвешься: подышать свежей атмосферой, а жена, может, ждет уж, уполовником трясет, ругается на чем свет стоит, зачем, мол, опоздал. Эх, думаю, счастливая пора, золотое детство! И как это ты так незаметно прошло и вон вышло»…

Посмотрел я еще раз на ребятишек и на парнишечку, который ногой болтает, и такая, прямо сказать, к нему нежность наступила, такое чувство—дышать нечем.

-- Мальчишечка, — говорю, — сукин ты сын! Не чувствуешь, говорю,

подлец, небось, полного своего счастья? Сидишь, говорю, ногой крутишь, тебе и горюшка никакого. Начихать тебе на все с высокого дерева. Эх ты, говорю, милый, ты мой, подлец этакий! Как, говорю, звать-то тебя? Имя, одним словом.

Молчит. Робеет, что ли.

-- Да ты, — говорю, — не робей, милашечка. Не съест тебя с хлебом

старый старикашка. Иди, говорю, садись на колени, верхом.

А парнишечка обернулся ко мне и отвечает:

-- Некогда, говорит, мне на твоих коленках трястись. Дерьма тоже твои

коленки. Идиет какой.

Вот те, думаю, клюква. Отбрил парнишечка. Некогда ему

-- С чего бы, — говорю, — вам некогда? Какие, извините, за сравнение,

дела-то у вас?

А парнишечка, дитя природы, отвечает басом:

-- Стареть начнешь, коли знать будешь много.

Вот думаю какая парнишечка попалась.

-- Да ты, — говорю, — не сердись. Охота, говорю, паршивому

старикашке узнать, какие это дела приключаются в вашем мелком возрасте.

А парнишечка вроде смягчился после этого.

-- Да делов, — говорит, — до черта! Комиссии всякие, перекомиссии.

Доклады и собрания. Сейчас насчет Польши докладывать буду. Бежать надо. И школа, конечно. Физкультура все-таки… На три минуты, может, вырвешься подышать свежей струей, а Манька или Катюшка Семечкина, небось, ругаются. Эх-ма!

Парнишечка вынул «Пушку», закурил, сплюнул через зубы что большой, кивнул головой небрежно и пошел себе.

А я про себя думаю:

«Счастливая пора, золотая моя старость! И в школу, между прочим, ходить не надо. И с физкультурой все-таки не наседают».

После закурил «Пушку» и тоже пошел себе.

Демиденко. У тюремных ворот (Картинка с натуры) // Голос заключенного. 1925. №4. С.7. (Сохранены орфография и пунктуация оригинала).

Вчера, граждане, сижу я за решеткой в нашем красном уголке. Кручу папироску. На проходящих гляжу, а кругом чудно так, хорошо. Лето. Солнышко играет. Детишки-ребятишки на песочке резвятся, а большие, канальи улыбаются во весь рот, проходя мимо наших оград.

Тут же, на скамейке, гляжу, сидит этакий «шибздик» лет десяти и ногой болтает.

Посмотрел я на него и вдруг: эх, думаю, дочего все-таки ребятишкам превосходнее живется, чем взрослому: сидишь за оградой, да и на свободе взрослому… ни ногой не поболтать, ни в песочке поваляться. А ногой поболтаешь — скажут: «балда какая, ногой трясет». По морде еще съездят.

Эх, думаю, не симпатично как-то взрослому, все-таки… Сиди, жди досрочного. Комиссии всякие, перекомиссии. На несколько минут вырвешься на тюремный двор подышать свежей атмосферой, а тут тебе, смотри, выговор. Эх, думаю, не мог я ценить свободы.

-- Счастливая пора золотое детство!

Посмотрел я еще раз на мальчугана, который ногой ботает, сидя на скамеечке, и такая, прямо сказать, к нему нежность наступила, такое чувство— дышать нечем. Кругом стражи не было, и я решил заговорить с ним.

— Мальчишечка, — говорю, — мерзавец ты этакий. Не чувствуешь, говорю подлец, небось полного своего счастия. Сидишь, — говорю, — ногой крутишь, тебе и горюшка никакого. Начихать тебе на все с высокого дерева. Эх, ты, — говорю —, милый ты мой, каналья ты этакий! Как — говорю—звать-то тебя? Имя, одним словом?

-- Молчит. Робеет что-ли?

-- Да ты, — говорю, — не робей, милашечка. Не съест тебя с хлебом заключенный дядька. Подойди к окну, поговорим. А парнишечка обернулся ко мне да и отвечает.

-- Некогда мне с тобой — говорит, — балясы точить, преступная морда.

-- Вот те, думаю, каково! Отбрил парнишечка! Некогда ему!

-- С чего-бы, говорю вам некогда? Какие, извините, за сравненье — дела то у вас.

А парнишечка, дитя природы, отвечает басом:

-- Стареть начнешь, коли знать будешь много.

-- Вот, думаю какой парнишечка попался.

-- Да ты, говорю, не сердись. Охота, говорю узнать преступному дядьке,

какие это дела приключаются в вашем мелком возрасте.

А парнишечка, вроде смягчился после этого.

-- Да дела, говорит, до чорта. Комиссии всякие, доклады, да собрания.

Сейчас насчет движения в Китае докладывать будут. Бежать надо. И школа, конечно. Физкультура все-таки… На три минуты можешь вырваться подышать свежей струей, а Маня Блохина и Катюша Семечкина, небойсь ругаются. А тут вот еще жди с котомкой, дожидайся пока вызовут преступника батьку. Эх, ма!

Парнишка вынул «Нашу марку», закурил, сплюнул через губу, что большой, кивнул головой небрежно и дернул за колокольчик, что у Исправдомовских ворот.

-- А я про себе стою и думаю: счастливая пора, золотая моя старость! И в

школу, между прочим, ходить не надо и заботиться ни о чем тебе не нужно, и с физкультурой все таки не наседают и кушать приносят.

Подумал, закурил махорку и пошел в свою камеру.

Примечания