Опубл. в: Рейкина М. Михаил Зощенко и формализм: к постановке проблемы // XX век и русская литература. Alba Regina Philologiae. (Сборник в честь 70-летия Г.А. Белой).М.: Издат. центр РГГУ, 2002. С.158-169. Статья написана на основе доклада, прочитанного на II международной научной конференции молодых ученых «Русская литература XX века: Итоги столетия» (Санкт-Петербург. 1-5 июля 2001 г.). Ниже опубликован исправленный вариант статьи.
Михаил Зощенко с самого начала своего литературного пути был тесно связан с формалистами, многие из которых стали в дальнейшем его близкими друзьями. Основная трудность изучения взаимоотношений писателя с формалистами заключается в том, что он почти не оставил прямых высказываний о них.
С формалистами Зощенко впервые встретился в студии переводчиков при издательстве «Всемирная литература» в Петербурге, которая начала свою работу в феврале 1919 года. В качестве лекторов указывались А.А. Блок, Н.С. Гумилев, Е.И. Замятин, В.Б. Шкловский, Б.М. Эйхенбаум, К.И. Чуковский и др. [Зайдман 1973: 142].
В эту студию записался и Михаил Зощенко. 19 ноября 1919 года на Невском проспекте в бывшем дворце Елисеева открылся Дом Искусств, «куда захиревшая Студия перекочевала в обновленном составе» [Чуковский 2001: 391] и стала называться Литературной студией Дома Искусств [Зайдман 1973: 146]. Именно в Доме Искусств и образовалась группа «Серапионовы братья», куда вошли согласно «Летописи Дома литераторов» за 1921 год кроме Зощенко, Вениамин Зильбер (Каверин), Вс. Иванов, Лев Лунц, Ник. Никитин, Мих. Слонимский, Константин Федин.(1) Отдельно подчеркивалось участие в группе «критиков и теоретиков поэтического языка» — Ильи Груздева и Виктора Шкловского. Общее руководство Студией осуществлял Корней Чуковский. Среди лекторов были В.М. Жирмунский, читавший «Теорию поэзии», Виктор Шкловский (Теория сюжета), Борис Эйхенбаум (Толстой), Замятин (практические занятия по «Технике художественной прозы») и т.д. (2).
В октябре 1920 года программа Студии была расширена, и в нее был включен среди прочих курс Ю.Н. Тынянова «Пародия в литературе». Именно в это время Михаил Зощенко написал ряд блестящих пародий в рамках студийных заданий. Это позволяет нам предположить, что Михаил Зощенко посещал занятия Ю. Тынянова, посвященные пародии. Сохранились пародии Зощенко на Вс. Иванова («Кружевные травы»), К. Чуковскогго («О Бор. Пильняке»), автопародия «Слоновое приключение» и пародия на В. Шкловского («О «Серапионовых братьях»). М.З. Долинский в комментариях к пародиям пишет: «Пародируя писательскую манеру В.Б. Шкловского, свойственную всем его работам, Зощенко все же в первую очередь адресуется к двум книгам, изданным «ОПОЯЗом» в 1921 году: развертывание сюжета: Строение рассказа и романа. — Как сделан Дон-Кихот; «Тристрам Шенди» Стерна и теория романа. Отсюда — «Я верблюдов люблю. Я знаю, как они сделаны», «лоб у меня хорошо развернут», упомянутый дважды Стерн» [Зощенко 1991: 599-600]. Все это свидетельствует о том, что Зощенко не являясь членом ОПОЯЗа, как, например, еще один Серапионов брат — Вениамин Каверин, все же принимал деятельное участие в работе формалистов.
Корней Чуковский писал в Воспоминаниях о том, что Студия «с первых же дней походила на Вавилонскую башню. Каждый из ее руководителей говорил на своем языке. Каждый тянул в свою сторону: Шкловский — в свою, Замятин — в свою, Гумилев и Лозинский — в свою. Каждый пытался навязать молодежи свой литературный канон. Мудрено ли, что в первый же месяц студисты разделились на враждебные касты: шкловитяне, гумилевцы, замятинцы» [Чуковский 2001: 388]. В рукописном альманахе «Чукоккала» сохранились шуточные стихи Льва Лунца:
|
Жил да был крокодил,
Он по Студии ходил,
По-чуковски говорил,
Шкловитистов учил
И меня в том числе очуковливал.
|
|
|
|
Иуда-шкловитянин |
|
|
Лева Лунц [Чуковский 1979: 239]. |
И далее в тех же воспоминаниях Чуковский пишет и о формализме: «Больше всего споров вызывала тогда модная литературная ересь, чрезвычайно притягательная для многих студистов. Называлась она — формализм» [Чуковский 2001: 388].
Зощенко не принимал в этих спорах участия: «Нелюдимый, хмурый, как будто надменный, садился он в самом дальнем углу, сзади всех, и с застылым, почти равнодушным лицом вслушивался в громокипящие споры, которые велись у камина. Споры были неистовы. Все литературные течения того переломного времени врывались сюда, в дом Мурузи, но в первое время было невозможно сказать, какому из этих течений сочувствует Зощенко. Он прислушивался к спорам безучастно, не примыкая ни к той, ни к другой стороне» [Там же: 381].
Тем не менее, однажды Михаил Зощенко открыто высказался по поводу формализма на одном из занятий Студии во время доклада Александры Векслер, которая «твердокаменно, по-сектантски — уверовала в схемы формального метода» [Там же: 389]. Суть ее доклада сводилась к тому, что «всякое произведение поэзии есть сумма стилистических приемов — и только. Литература развивается сама по себе, имманентно, вне всякой зависимости от общественной жизни» [Там же]. Студисты спокойно слушали докладчицу, так как успели уже привыкнуть к подобного рода выступлениям, но реакция Зощенко была неожиданно бурной: «[…] Зощенко, чуть только она замолчала, встал и сказал неожиданным, запальчивым голосом, какого мы у него никогда не слыхали, что все это «черствая чушь», «фармацевтика». Странной показалась мне [т. е. Чуковскому — М.К.] молодая горячность, с которой он, обычно такой безучастный и хмурый, выговаривал эти слова. Речь его не была окрашена ни иронией, ни юмором: чувствовалось, что здесь искренний гнев.
— Черствая чушь,— повторил он и долго не мог успокоиться, то вставал, то садился опять, то умолкал, то снова начинал говорить» [Там же]. Позднее, 10 сентября 1919 года, в «Чукоккале» появилась следующая запись: «Черствое сердце Александры Лазаревны оставляет человечному Корнею Ивановичу память о сем знаменательном дне, когда Чуковисты пошли походом на Шкловитян. Помните композиционную основу. А. Векслер» [Чуковский 1979: 239]. Ниже Зощенко приписал: «Поменьше литературной фармацевтики!» [Там же].
Корней Чуковский из этой полемики сделал вывод, что М. Зощенко протестует против «фармацевтического», «черствого» отношения к искусству» [Чуковский 2001: 390]. Малопонятное выражение «литературная фармацевтика» появилось не случайно в «Чукоккале». В 1919 году Зощенко задумал написать книгу, состоящую из критических статей, которая называлась «На переломе»(3). Вера Владимировна (жена Михаила Зощенко) писала в воспоминаниях: «В задуманную Зощенко книгу На переломе должна была войти и статья «Литературные фармацевты» (Брик, Шкловский, Эйхенбаум, Чуковский). От нее сохранились лишь начальные наброски под заглавием «Поэтические фармацевты» — о тех, кто в последние, «удивительные годы 1918 и 1919» — считает, «сколько было си бемолей в целом цикле Вагнеровских произведений» (музыкант М.), кто подсчитывает сколько каких букв было в Пушкинской поэме (Чуковский, Брик, Шкловский, Андрей Белый). Зощенко с недоумением отмечает, что «формальными подсчетами заняты десятки страниц прекрасных изысканий о Некрасове» — «четыре ‘ в ‘, семь ‘o’ в одной некрасовской строке: ‘ Волга, Волга, весной многоводной…’ восклицает критик Чуковский». И дальше — «десять ‘у’ в двух строфах» [Зощенко М. и Зощенко В. б/д: 121-122].
Видимо, Зощенко несмотря на кажущееся равнодушие к проблемам формализма, напряженно их переосмыслял и, в конечном счете, воспринимал негативно. Несмотря на это, Ю. Тынянов стал его близким другом, впрочем, как и В. Шкловский с К. Чуковским. И. Слонимская (жена М.Л. Слонимского) в воспоминаниях о Михаиле Зощенко писала: «Мы часто втроем — я, М.Л. и Зощенко ходили по вечерам в подвал или в кавказский подвальчик на Невском ужинать […] Иногда к нашей троице присоединялся Федин, а иногда за ресторанным столом собиралась большая компания — и Никитин, и Тынянов, и Эйхенбаум» [Зощенко 1995: 142]. К. Чуковский пишет о дружбе Евгения Шварца, Юрия Тынянова и Михаила Зощенко: «Они часто собирались втроем, и всякий раз, когда я попадал в их компанию, я заранее знал, что буду хохотать до полного истощения сил. […] Высокая культура объединяла всю эту троицу: Зощенко и Шварц были люди того же интеллектуального уровня, что и Тынянов» [Чуковский 2001: 368]. Все это позволило большинству критиков объединять формалистов и серапионов в единое целое.
В 1922 году в издательстве «Алконост» вышел первый альманах Серапионовых братьев с рассказами Михаила Зощенко, Льва Лунца, Всеволода Иванова, Мих. Слонимского, Ник. Никитина, Конст. Федина и Вен. Каверина. Первым выступил в печати с рецензией Юрий Тынянов [Тынянов 1977: 446]. В № 6 журнала «Книга и революция» за 1922 год, он пишет о том, что проза сейчас преобладает над поэзией, что слову прозаическому нужно вернуть самостоятельность, «снова отмежевав его от поэзии» [Тынянов 1977: 132]. Тынянов первый связал Зощенко с лесковской традицией — подобные составления в дальнейшем стали общим местом современной Зощенко критики. Отдельно он обращает внимание на связь Серапионовых братьев с формальной школой: «Но при различии всех направлений у «братьев» есть и общее: некоторое упрощение задач прозы, с тем чтобы увидеть ее, стремление «сделать вещь» [курсив наш — М.К.]» [Тынянов 1977: 136].
И. Лежнев в журнале «Россия» в 1923 году в статье «О романе и о Всеобуче» открыто заявляет: «Вся молодая литература родилась под серапионовой звездой формализма. […] Фетишизм слова и формы, технического приема и мастерства воздвиг единый церковный купол над всей пестрой чередой племен, наречий и экстравагантных «измов» […]Содержание художественного произведения исчерпывается «суммой его стилистических приемов». Этот канон был вдвинут в литературу Виктором Шкловским, крестным отцом «серапионов» [Лежнев 1923: 9].
Михаил Кузмин в статье «Письмо в Пекин» в 1923 году писал о «Серапионовых братьях»: «Здесь очень шумят и явочным порядком все наполняют, так называемые «Серапионовы братья». Гофмана, конечно, тут и в помине нет. Эти молодые и по большей части талантливые люди, вскормленные Замятиным и Виктором Шкловским (главным застрельщиком «формального подхода») образовали литературный трест, может быть, и характерный как явление бытовое […] Я думаю, что рассказы «Серапионовых братьев», писанные в 1920 году, в 1922 году уже устарели» [Кузмин 2000: 614] .
Мариэтта Шагинян, напротив, полагает, что Серапионы возрождают явления, «против которых выступила формальная школа»: «Родословную его [общества — М.К.] выводят из формальной школы молодых филологов, — и это, на мой взгляд, грубо ошибочно.[…] Но Серапионовы братья все же кое чем обязаны и формальной школе, — правда, очень немногим. Они ввели в рассказ принципы устной [подчеркнуто автором — М.К.] речи, сказыванье, как один из пособников наибольшей занятности; предполагается, что читатель слушает» [Шагинян 1923: 128]. В конце статьи М. Шагинян делает вывод, что «Серапионовы братья, несмотря на формальную купель, в которой они были окрещены, не начинают собой новой [подчеркнуто автором —М.К.] беллетристики, а возрождают исконную русскую классическую повесть» [Шагинян 1923: 128].
В опубликованной в 1925 году статье «Взгляд и Нечто. Отрывок. (К столетию «Горя от ума») Иванова-Разумника произведения Серапионовых братьев оценивались крайне негативно [Ронен 2000: 88]. Иванов-Разумник противопоставлял поэзию и прозу, написанные в порыве вдохновения, и произведения, «сделанные» посредством разнообразных приемов: «[…] «Серапионы» эти, ничтожное литературное явление, очень показательны, как один из симптомов [болезни — ослабевание вдохновения и преобладание блеска формы и приема — М.К.]. Другой мы найдем в области современной поэзии, третий — в увлечении «формальным методом» и еще, и еще» [цит. по: Ронен 2000: 102].(4)
В 1928 году в издательстве «Academia» в серии «Мастера современной прозы» вышел сборник статей, посвященных Зощенко. В него вошли статьи В. Шкловского, В. Виноградова и А. Бармина. Это позволило критикам с еще большей уверенностью относить М. Зощенко к формалистам. В этот сборник, который назывался «Михаил Зощенко. Статьи и материалы» вошла так же и статья самого Зощенко «О себе, о критиках и о своей работе», в которой он в частности писал: «Есть мнение, что сейчас заказан красный Лев Толстой. Видимо, заказ этот сделан каким-нибудь неосторожным издательством.[…] И если говорить о заказе, то заказана вещь в той неуважаемой, мелкой форме, с которой, по крайней мере раньше, связывались самые плохие литературные традиции. Я взял подряд на этот заказ. Я предполагаю, что не ошибся» [Зощенко 1991: 585]. Об этом же в 1924 году в статье «Литературное сегодня» писал Юрий Тынянов: «Не уживается современный материал с традиционными, степенными романами […]» [Тынянов 1977: 153].
В статье 1930 года «Как я работаю», представляющей собой «Сокращенную и исправленную стенограмму беседы М. Зощенко в кабинете начинающего писателя в ленинградском Доме Печати», Михаил Зощенко рассказал о двух способах написания рассказов — когда есть вдохновение, и когда его нет. Зощенко говорит: «В этом случае я пишу техническим навыком. При этом способе работы я сам проделываю то, что обычно проделывается подсознательно: сам прорабатываю план сюжета, сам соразмеряю части и, слово за слово, делаю рассказ» [Зощенко 1991: 587]. Выражение «технический навык» появлялось в статье Шкловского «Борьба за форму» 1927 года [Шкловский 1990: 392]. Далее Зощенко пишет: «Например, мой маленький пустяковый рассказ «Баня», очень известный и до последней степени затрепанный эстрадой, был написан без вдохновения. Этот рассказ был написан искусственным путем, то есть я сам подбирал кропотливо фразу за фразой и вытаскивал из записной книжки слова, причем техника была настолько высока, что читатель не заметил в этом рассказе искусственных швов» [Зощенко 1991: 588].
Зощенко идет явно в русле формализма, пытаясь рассказать молодым писателям, как надо делать рассказы, посвящая их в тайны своей профессии. В «Автобиографии» 1932 года Зощенко пишет: «Первые мои литературные шаги после революции были ошибочны. Я начал писать большие рассказы в старой форме и старым, полустертым языком, на котором, правда, и посейчас еще иной раз дописывается большая литература. Только через год, пожалуй, я понял свою ошибку и стал перестраиваться по всему фронту» [Зощенко 1991: 591-592]. У Шкловского в статье «Борьба за форму» 1927 года выражена сходная идея: «Пролетарскому писателю в основе невыгодна реставрационная работа старыми формами. Борьба за форму — это борьба за новую форму». [Шкловский 1990: 391].
Интересна в этом отношении также статья 1936 года «Основные вопросы нашей профессии», в которой, на наш взгляд, присутствуют скрытые цитаты из статей В.Б. Шкловского и Ю.Н. Тынянова. Статья М. Зощенко состоит из трех частей (трех вопросов) «язык», «тематика» и «форма». В разделе «Язык» Зощенко пишет: «[…] у литературной молодежи (сколько мне известно) создалось впечатление, что надо резко изменить работу по языку и что надо учиться у классиков [курсив наш — М.К.]. Но тут, несомненно, кроется ошибка. Потому что учиться языку у писателей прошлого столетия — дело не совсем правильное» [Зощенко 1940: 329]. Виктор Шкловский в статье 1925 года «Что нас носит?» пишет: «Современный писатель не ученик русских классиков. Классики от классиков не происходят» [Шкловский 1990: 295]. Далее в разделе «Форма» М. Зощенко пишет: «[…] известно, что, например, роман как жанр достаточно скомпрометирован. Роман скомпрометирован, во-первых, обилием плохих произведений в этой области, во-вторых, некоторой устарелостью этой беллетристической формы, которая почти со всех сторон была использована замечательными мастерами» [Зощенко 1940: 332]. В статье Ю. Тынянова 1929 года «Русская литература современности» написано: «Старый роман […] старая благопристойная и красноречивая повесть больше не удовлетворяют нас […] Наш читатель изнемог под тяжестью грузного добросовестно-психологического старого повествования. […] «Месс Менд» написан русской писательницей. Этот роман даже и не роман вовсе, а просто ужасно растянутый фельетон. Очевидно, это было необходимо, как доказательство, что «серьезный» роман — дело прошлое» [Тынянов 1995-1996: 93-94].
Короткая фраза в статье В. Шкловского «Борьба за форму» 1927 года: «Уже буржуазные писатели, как Салтыков-Щедрин, Лесков, Лев Толстой, писал о том, что формы романа и повести, в которых они работали, перестали их удовлетворять» [Шкловский 1990: 391], развернута в статье Зощенко в целую цитату из письма Толстого Лескову «Начал было писать одну художественную вещь, но, поверите ли, как-то совестно писать про людей, которых не было и которые ничего этого не делали. Форма ли это художественная устарела или я отживаю» [Зощенко 1940: 333].
В 1936 году (20 апреля) «в порядке самокритики» Зощенко произнес речь, опубликованную в газете «Литературный Ленинград» под названием «Литература должна быть народной». Кампания против формалистов неизбежно должна была задеть и Зощенко, которого критика относила к формалистам. 27 марта 1936 года «Литературный Ленинград» вышел с шапкой на первой странице: «Бороться против формализма и натурализма — боевая задача советских писателей». Выступали А. Толстой, Б. Эйхенбаум, В. Жирмунский и др. Некоторые писатели пытались помочь Михаилу Зощенко, защитить его от неминуемых обвинений в формализме. Р. Мессер в статье «Преодоление формализма» отмечает, что «начиная с «Возвращенной молодости» шел процесс преодоления формалистического отношения к жизни М. Зощенко» [Мессер 1936: 3].
Тем не менее, 27 марта 1936 года уже в Москве в “Литературной газете” появилась статья К. Зелинского, бывшего руководителя конструктивистов, под названием «О новых вкусах народа». Зелинский пишет: «Последнее свое произведение, «Голубую книгу», Зощенко написал, целиком опираясь на уже выработанный прием. Зощенко разрешил свою задачу — написать краткую историю человеческих отношений — только в плане сохранения приема.[…] Иронический прием сохранен, но в результате такого «перелистывания истории туда-сюда» получилась какая-то юродская картина» [Зелинский 1936: 2].
Во многом, именно речь К. Зелинского вынудила Зощенко выступить на страницах «Литературного Ленинграда» с ответной речью (5), которую позднее он опубликовал в качестве статьи. Он пишет: «Если говорить о формализме не как о литературной школе (которой у нас, по-моему, нет), а просто как о приеме, то этот литературный прием можно определить как пристрастие к внешней форме в ущерб делу, Такое пристрастие затемняет смысл произведения и делает его трудным, непонятным и манерным» [Зощенко 1940: 337]. Такой формализм Зощенко отграничивает от формализма, связанного с поисками новых форм и изысканиями в области языка: «Я прошел через формальную выучку. Новые задачи и новый читатель заставили меня обратиться к новым формам. Не от эстетских потребностей я взял те формы, с которыми вы меня видите. Новое содержание диктовало мне такую форму […]» [Там же: 338].
Отношение Михаила Зощенко к формализму двойственно: с одной стороны его раздражали и возмущали формальные подсчеты гласных и согласных в литературе, а с другой — он поддерживал поиски формалистами новых форм, нового языка и новых путей в литературе и охотно пользовался формалистической терминологией.
Примечания.
1. Подробнее см.: Летопись Дома литераторов.1921. № 1 с.7.
2. Подробнее см.: Литературная студия Дома искусств // Дом искусств. 1921.№ 1. С. 70-71.
3. Историю замысла книги «На переломе» см. [Чудакова 2001: 81-88; Зощенко М. и Зощенко В. б/д: 114-123].
4. Подробнее см.: О. Ронен Серебряный век как умысел и вымысел. М.: О.Г.И., 2000.С.86-110.
5. В газетном варианте речи Михаил Зощенко упоминает некоего критика, но не называет его. В другом (более позднем) варианте статьи Зощенко указывает имя критика: “Что касается “Голубой книги”, то критик Зелинский, желая принести посильную пользу в борьбе с формализмом, усмотрел формализм в этой моей работе” [Зощенко 1940: 339].
Литература.
1. Зайдман 1973 — Зайдман А.Д. Литературные студии “Всемирной литературы” и “Дома искусств” (1919-1921) // Русская литература. 1973. № 1. С.141-148.
2. Зелинский 1936 — Зелинский К. О новых вкусах народа// Литературная газета. 1936. 27 марта.
3. Зощенко 1940 — Зощенко М.М. Рассказы. 1935-1937.Л.: Художественная литература, 1940.
4. Зощенко 1981 — Михаил Зощенко в воспоминаниях современников. М.: Советский писатель, 1981.
5. Зощенко 1991 — Зощенко М.М. Уважаемые граждане. Пародии. Рассказы. Фельетоны. Сатирические заметки. Письма к писателю. Одноактные комедии. Подг. М. З. Долинский. М.: Книжная палата, 1991.
6. Зощенко 1995 — Воспоминания о Михаиле Зощенко. СПб., 1995.
7. Зощенко М. и Зощенко В. б/д — Неизданный Зощенко. Ред. и предисл.
В. фон-Вирен. Ann Arbor: Ardis.
8. Кузмин 2000 — Кузмин М. Письмо в Пекин // Кузмин М. Проза и эссеистика: В 3-х т.Т.3. Эссеистика. Критика /Сост., подгот. текстов и коммент. Е.Г. Домогацкой, Е.А.Певак.М.: Аграф, 2000.С.613-618.
9. Лежнев 1923 — Лежнев И. Дни нашей жизни. О романе и о Всеобуче // Россия. 1923. № 7.
10. Мессер 1936 — Мессер Р. Преодоление формализма // Литературный Ленинград. 1936. 20 апреля.
11. Ронен 2000 — О. Ронен. Серебряный век как умысел и вымысел. М.: О.Г.И., 2000.
12. Тынянов 1977 — Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. Подг. Е.А. Тоддес, А.П. Чудаков, М.О. Чудакова. М.: Наука, 1977.
13. Тынянов 1995-1996 — Тынянов Ю.Н. Русская литература современности // Седьмые тыняновские чтения. Вып.9.М.; Рига, 1995-1996.
14. Чуковский 2001 — Чуковский К.И. Собр. соч.: В 15 т.Т.5: Современники; Приложение /Сост., коммент. Е. Чуковской. М.: ТЕРРА-Книжный клуб, 2001.
15. Шагинян 1923 — Шагинян М.С. Серапионовы братья // Шагинян М.С. Литературный дневник. Статьи 1921-1923.М.; Пб., 1923.
16. Шкловский 1990 — Шкловский В.Б. Гамбургский счет. (1914-1933). М.: Советский писатель, 1990.