Томашевский Ю.В. Жизнь после смерти, или воспоминание о будущем Михаила Зощенко

Признаюсь, я не раз и не два подумал, прежде чем решиться на столь ответственное, а в чем-то щекотливое предприятие. Ведь с конца 60-х годов, когда волей счастливого случая я стал секретарем Комиссии по литературному наследию М. М. Зощенко, мне в течение всех последующих лет приходилось иметь дело не только с «болельщиками» ошельмованного писателя, но и с теми, кто продолжал его шельмовать, не пускать на страницы газет, журналов и книг. Некоторые из них еще живы и, так сказать, на плаву. А что если, думал я, на крутом переломе общей для нас для всех жизни эти люди неузнаваемо изменились — отрешились от себя прежних и даже, может, покаялись в собственных неблаговидных делах и поступках? Как тут быть? Гуманно ли будет копаться в прошлом этих людей, тем самым наводя тень на их сегодняшний светлый облик?

Я стал перебирать в памяти: один, другой, третий... Нет, эти не изменились. Не отрешились и не покаялись. И все так же, как в лучшие для них времена, говоря словами поэта, «ходят, гордо выпятив груди». И я больше не колебался...

Постановление ЦК ВКП(б) 1946 года «О журналах "Звезда" и "Ленинград"» и последовавшее затем, по словам самого Зощенко, «азиатское наказание», которому он был подвергнут на все оставшиеся ему годы, сделали свое дело. Через семь лет после его смерти, в 1965 году, К. И. Чуковский писал, что Зощенко — «забытый писатель — совершенно неизвестный читателям». «Причем, — добавлял он, — в последнее время стали появляться такие сборники его повестей и рассказов, словно их составители поставили себе коварную цель — убедить новое поколение читателей, что Зощенко слабый и неумелый писатель. И они достигли своей цели: всякий, кто прочтет новый сборник, составленный из его наименее удачных вещей, непременно утратит интерес к его творчеству» (1). Чуковский имел в виду вышедший в 1962 году (и переизданный в 1963-м) сборник «Рассказы. Фельетоны. Комедии», в котором были собраны вещи, написанные в основном в последние годы жизни, когда замученный многолетней травлей писатель делал безуспешные попытки вернуть отнятый у него сталинско-ждановскими грабителями великий художественный дар.

Да, тем, кто посчитал своим долгом помочь возвращению имени Зощенко в литературный обиход, нужно было все начинать сначала. Нужно было заново открыть для новых поколений читателей насильственным способом скрытого от их глаз самого читаемого в недалеком прошлом писателя.

1965 год был годом 70-летия Зощенко. (Считалось, что Зощенко родился в 1895 году; точная дата его рождения — 9 августа 1894 года.) Со дня его смерти в 1958 году о нем — как в партийной, так и в литературной печати — не было произнесено, по сути дела, ни единого слова, и вот появился хороший повод, чтобы прорвать блокаду молчания вокруг его имени...

Я работал тогда в «Литературной газете» и никогда не забуду растерянность на лицах моих начальников, вдруг осознавших, что на сей раз отвертеться от упоминания на газетных страницах имени Зощенко не удастся, и потому черкавших абзацы, строчки, слова даже в самых невинных информационных заметках. Помню, как раздражался заместитель А. Чаковского — Ю. Барабаш, когда я выпрашивал у него разрешения написать о посвященном Зощенко вечере в ЦДЛ. «Не больше сорока строк», — согласился он наконец.

О вечере я узнал совершенно случайно: администрация Дома литераторов постаралась не афишировать это «опасное мероприятие». И тем не менее народу собралось множество. Все ждали, что откроют Большой зал, но открыли Малый, и люди сидели чуть ли не на коленях друг у друга, а на сцене в окружении В. Каверина, Л. Славина и артиста И. Ильинского царствовал победно-счастливый Корней Иванович. Когда-то он записал в своем дневнике, что считает Зощенко «самым замечательным писателем современности», и вот теперь об этом он говорил вслух!
Наутро я сдал свои сорок строк. А потом до самого вечера меня вызывал к себе Барабаш. Раз за разом он выжимал из заметки сок — по строчке, по слову. К моменту подписания полосы в печать их осталось четырнадцать. Заголовок весь день держался утренний, мой:

«Памяти М. Зощенко». Но теперь Барабаш его зачеркнул и вывел:

«Вчера в ЦДЛ». Я попробовал было протестовать, но он резко бросил: «Сами должны понимать...» — и с чувством исполненного долга уехал. И тут я совершил служебное преступление: догнал подписанную Барабашом полосу и восстановил заголовок. На другой день был скандал...

Этот, говоря зощенковскими словами, «мелкий случай из личной жизни» я рассказал для того, чтобы подчеркнуть именно его неслучайность. Властители литературы хорошо понимали, что с возвращением в широкое пользование имени Зощенко неминуемо всплывет факт злодеяния 1946 года, злодеяния не только по отношению к Зощенко и Ахматовой, но и ко всей советской литературе, жизнь которой с момента выхода постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград» находилась под постоянным его давлением. Даже малая тень, брошенная на это постановление, ослабила бы партийное руководство литературой, укоротила бы власть над писателями. Допустить это партия никак не хотела и руками своих подручных делала все, чтобы задержать, отдалить час открытого разговора о Зощенко.

В том юбилейном 1965 году литературным надсмотрщикам скрепя сердце пришлось смириться с появлением в авторитетных журналах воспоминаний о Зощенко К. Чуковского (в «Москве»), М. Слонимского (в «Звезде»), В. Каверина (в «Новом мире»). Правда, в этих воспоминаниях лишь глухо, намеками, а то и вовсе не говорилось о жестокой судьбе писателя, так и не получившего отпущения не совершенных им грехов. И все же значение этих публикаций для дальнейшего продвижения имени Зощенко в печать переоценить невозможно, хотя бы потому, что чаковско-барабашовская «Литературная газета» уже не смогла «замотать» юбилейную дату. Отмечена эта дата была на два с половиной месяца позже календарной отметки, но все же...

Помню совершенно непотребную, суматошную возню вокруг той юбилейной статьи. Начисто отстранив от нее несчастного автора, в поте лица трудился над ее переписыванием весь редакторат. По выходе статья была подписана критиком Евгенией Журбиной, но от первоначального текста остались, по сути дела, только названия зощенковских рассказов и повестей. То есть можно представить, что это была за статья. Ладно, если б только суконно-безликая, — из-за каждой ее фразы выглядывал товарищ Жданов.
И тем не менее — это была победа! Был важен сам факт: «Литгазета» — не толстый журнал, рассчитанный на узкий круг читателей, а предназначенный широким слоям населения, с тиражом несколько сотен тысяч экземпляров, сугубо идеологический орган печати, и публикация в нем статьи о Зощенко означала как бы официально одобренную легализацию его имени.

Словом, можно считать, что именно тогда, в 1965 году, были пробиты первые бреши в стене молчания. Одним из результатов этого прорыва явилась активизация работы Комиссии по литературному наследию М. Зощенко, созданной при Союзе писателей еще в год смерти Михаила Михайловича, но существовавшей, по сути дела, лишь на бумаге.

Председателем Комиссии был А. Л. Дымшиц. О нем как о человеке, взявшем на себя шефство над зощенковским наследием, я уже писал («Звезда», 1994, № 8 ). Писал, что этот литературный генерал, в буквальном смысле слова являвшийся пугалом для либерально настроенной интеллигенции, для возвращения имени Зощенко сделал гораздо больше, чем было возможно на темном рубеже 60-70-х годов.

Трудно перечислить все известные мне деяния Дымшица в том, что было связано с Зощенко: его хитрые разговоры с людьми, от которых могла быть хоть какая-то польза для работы Комиссии, написанные им горы бумаг в ЦК и Союз писателей, несметное число телефонных звонков в различные труднодоступные кабинеты. Он был как рыба в воде в этих кабинетных играх и играл азартно, со вкусом, получая, видимо, немалое удовольствие от сознания своего превосходства над профессиональными аппаратчиками, которые (уж он-то это знал как никто!) тоже не лыком шиты. Вспоминая, как, победно блестя очками и задыхаясь в радостной скороговорке, он рассказывал об очередной своей комбинации, в результате которой взят еще один неприступный, казалось бы, кабинет, я каждый раз думаю, что, окажись на его месте кто-то другой, пусть трижды замечательный человек, беззаветно любящий Зощенко, но неискушенный, как Дымшиц, в умении скользить по паркету в высоких домах, вряд ли бы удалось еще в 1968 году издать двухтомник Зощенко, в котором впервые после более чем тридцатилетнего перерыва были напечатаны «Возвращенная молодость» и «Голубая книга», вряд ли бы в 1972 году в журнале «Звезда» появилась вторая половина «Перед восходом солнца», вряд ли бы в 1974 году вышла книга А. Старкова «Юмор Зощенко». За всеми этими изданиями, хоть и негласно, стоял Дымшиц. Как и за книгами, которые были выпущены в свет уже после его смерти: «Михаил Зощенко» Дм. Молдавского и «Михаил Зощенко в воспоминаниях современников», составленная А. Смоляном и Н. Юргеневой. Почти уверен, что, проживи он еще несколько лет, мы бы уже в 70-е годы могли иметь зощенковский многотомник, ибо проспект его был не только готов, но и одобрен в Секретариате СП СССР Г. Марковым и С. Сартаковым, а высокие чины из сектора литературы ЦК КПСС и Госкомиздата обещали всяческое содействие и поддержку планируемого Дымшицем издания.

Да, сложный человек был Александр Львович, и сложную, запутанную он вел жизнь. Поистине — свой среди чужих, чужой среди своих. Он, конечно же, быстро понял, что у меня другие ориентации в жизни и литературе, нежели у него, но никогда не пытался обратить меня в свою веру. Он делал свою работу, я — свою, и то, что и как делал я, его, судя по всему, устраивало. Я же, прекрасно зная, кто он такой и какую кучу неправедных дел натворил вместе с другими партийными идеологами от литературы, не мог не быть ему благодарен. И не только за Зощенко. Скажу без утайки: не встреться мне «в час назначенный» Дымшиц, все мои знания и весь мой молодой энтузиазм так бы при мне и остались. И моя главная в литературе любовь еще долгие годы была бы заключена в стенах дома. Меня бы до Зощенко попросту не допустили.

К слову сказать, не один и не два из известных сегодня критиков, литературоведов и историков литературы не появились бы в печати тогда, когда они появились, а может быть, и вообще читатель о них никогда бы не узнал, не повстречайся им в самом начале пути свой Дымшиц. Е. Книпович и А. Макаров, В. Смирнова и И. Гринберг, В. Панков и Л. Якименко — все они были (хоть и с разной степенью агрессивности) непререкаемыми блюстителями «самой передовой идеологии», деятелями весьма одиозными в глазах прогрессивно мыслящей писательской братии, но именно они, а не кто-либо из «прогрессистов» искали, находили, вытаскивали на свет пробующих писать о литературе вчерашних студентов и школьников и затем как клуши нянчились с ними и даже уже оперившихся защищали от своих же единоверцев.

Что руководило этими литературными генералами и какая им от того была польза — ведь все их подопечные, которых они брали под свое крыло и терпеливо высиживали, были «дети XX съезда» и не только расходились с ними во взглядах на литературу, но и не принимали их «передовую идеологию».

Все упомянутые мною литидеологи были людьми далеко не глупыми и, без сомнения, понимали, что время, у которого они стояли на страже, не вечно, что придут времена, когда всем всё припомнят, и, зная за собой немало грехов, каковые неминуемо когда-то всплывут, они надеялись при помощи открытых и выпестованных ими талантов оставить о себе добрую память.
И эта память осталась. Во всяком случае — у тех сегодняшних критиков и литературоведов, за чьей спиной, как за моей Дымшиц, стоял кто-то из подобных ему. Не буду называть этих моих коллег поименно. Скажу только, что в разговорах между собой никто из них, с кем до сих пор вижусь, не стыдится вспоминать своих «кураторов» благодарным словом. Что же касается печатной признательности им, то тут дело сугубо личное.

В 1974 году в издательстве «Художественная литература» вышел сборник рассказов Зощенко. Он так и назывался — «Рассказы». Это была первая книга Зощенко, которую мне довелось составлять. По наивности я и предисловие к ней написал, но Дымшиц (книгу, конечно, через СП и ЦК «пробил» он), прочитав написанное и наговорив массу обласкавших мое самолюбие слов, сказал, что предисловие уже есть — его. Признаюсь, я сильно тогда загрустил. Но что делать? Я не мог с ним не согласиться: его имя обязательно должно в книге присутствовать, иначе ее попросту не напечатают. Как не напечатали бы год назад в «Библиотеке поэта» книгу стихов О. Мандельштама, не заслони ее Дымшиц статьей, подписанной своим неуважаемым именем. Эта статья по всем меркам была ужасна. Но не будь ее, разве уже тогда, в начале 70-х, открылся бы путь следующим книгам великого поэта?

Ту же роль сыграло предисловие Дымшица и в случае с Зощенко.

Я эту книгу и по сегодняшний день считаю самой важной не только для себя, но и для общего дела возвращения Зощенко к читателю. Потому что в этой книге он был представлен таким, каким был в годы написания своих рассказов, то есть когда ни цензура, ни он сам их еще не уродовали. К тому же, что особенно важно, после почти сорокалетнего перерыва в читательский обиход было введено более семидесяти рассказов 20-30-х годов, составляющих основу золотого фонда зощенковской новеллистики.

Сразу скажу: качество этой книги было бы куда ниже, попадись ей другой редактор. Но редактором стала Татьяна Борисовна Сумарокова — молодая женщина, с виду робкая и как бы даже очень послушная своему руководству, однако, как оказалось, человек независимый и отважный, готовый ради справедливого дела пойти на риск. Руководство издательства поставило категорическое условие, чтобы, составляя сборник, я не мудрил, а неукоснительно следовал правилу, по которому произведения умершего писателя якобы во всех случаях необходимо печатать в полном соответствии с их последними прижизненными публикациями. При первой же встрече с редактором я сказал, что ее начальство врет: это правило текстологии не на все случаи. И уж точно не для случая с Зощенко. Хотя бы уже потому, что в последних изданиях своих книг (1956-1958), стремясь избежать очередного шума, он отредактировал чуть ли не каждый рассказ, включая такие известные, как «Нервные люди», «Бедность», «История болезни» и даже такой знаменитый, как «Баня»!

Короче говоря, я попросил Таню вступить со мной в заговор. Прикинуться безоглядно исполняющими руководящие указания, а делать по-своему: составить сборник не из последних прижизненных публикаций, а наоборот — из ранних, желательно из первых книжных. Конечно, это тоже не по науке, которая рекомендует дифференцированный подход в каждом отдельном случае, но в сложившихся обстоятельствах (времени на подготовку рукописи было в обрез) не до жиру.

Без долгих колебаний Таня согласилась. И на протяжении всех дней и недель работы над сборником, когда порой казалось, что заговор наш вот-вот будет раскрыт и уж тогда (прежде всего, конечно же, ей) ох несдобровать, она не только ни разу не выказала страха перед возможным разоблачением, но и ни единым словом не укорила меня, втравившего ее в это рисковое дело.

Сегодня Татьяны Сумароковой нет среди нас. Едва успев отметить свое сорокалетие, она трагически погибла. Но мы должны знать и помнить ее скромное имя...

Нет среди нас и Веры Владимировны Зощенко, вдовы Михаила Михайловича, чья роль в деятельности Комиссии была поистине неоценимой. Блестящий знаток творчества мужа, всю жизнь скрупулезно собиравшая и хранившая каждую бумажку, если она имела хоть малейшее к нему отношение, Вера Владимировна, сама умея квалифицированно распорядиться имеющимися у нее материалами (за ее подписью появлялись ценнейшие публикации, впервые вводившие в научный оборот многие до того неизвестные факты творческой биографии Зощенко), с открытой, можно сказать, расточительной радостью предоставляла ею накопленное любому и каждому, кто приходил в ее дом, будь то профессиональный литератор или просто почитатель Зощенко. Без ее помощи не обошелся никто из писавших в 60-70-е годы о Зощенко. Г. Белая, П. Громов, Л. Ершов, Дм. Молдавский, М. Чудакова, американский литературовед Вера фон Вирен — все побывали на канале Грибоедова, 9. Их книг, статей, публикаций, вполне возможно, попросту не было бы, окажись Вера Владимировна хоть отдаленно сродни иным и многим держателям домашних архивов, которые в интересе исследователей к их знаменитым родственникам уже с порога подозревают своекорыстный, грабительский интерес.

Нет, ни в чем подобном упрекнуть Веру Владимировну невозможно. Упрек может быть только в обратном: она была неисправимо доверчива, и нередко после ухода очередного зощенковского «болельщика» вдруг обнаруживалась пропажа. Обмануть ее было очень легко. Как-то она пожаловалась, что уже год нет известий от приезжавшего из Москвы некоего Леонарда Гендлина, который взял у нее двенадцать редких изданий Зощенко для... книжной выставки в Бельгии. Это был конец 60-х годов — какая там, к черту, Бельгия!.. Пришлось, заручившись поддержкой двух крепких молодцов, идти к этому проходимцу — благо он крутился возле газет и журналов, и адрес его отыскать было нетрудно — и выцарапывать книгу за книгой(2) .

Словом, немало зощенковских раритетов (включая ценнейшие автографы) уплывало из рук Веры Владимировны — и некоторые из них, как говорится, с концами. Нужно было как можно скорее спасать архив от неистребимой веры его хранителя в человеческую порядочность. Уговаривали передать архив в ЦГАЛИ: там, мол, режим хранения много мягче, чем в других подобных учреждениях, а значит, доступней для работы исследователей. Но о Москве Вера Владимировна и слушать не хотела. Сказывался «петербургский патриотизм»: если уж куда-то сдавать, то только в Пушкинский Дом! И никакие уговоры и увещевания, что этого делать нельзя, что закроют архив на десятки лет и даже ей туда ходу не будет, не помогли. Сдала. И произошло все так, как и должно было произойти: более четверти века пролежал он там неразобранным, а точнее говоря — арестованным. И если бы не великий труд Веры Владимировны, самолично снявшей копии со всех мало-мальски важных бумаг и предоставившей Комиссии по литнаследию право на публикацию каждой из них, многие факты жизни и творчества Зощенко так и остались бы вплоть до последнего времени скрытыми от посторонних глаз.

Насчет «посторонних глаз» я не оговорился. Думаю, что не я один, на протяжении долгих лет пытавшийся установить рабочий контакт с рукописным отделом Пушкинского Дома, кожей чувствовал свою посторонность в этой спрятанной от всех ветров времени «тайной обители». Еще в конце 60-х и не раз в 70-е годы я обращался к тогдашней заведующей отделом К. Д. Муратовой с предложением разобрать (без какого-либо вознаграждения) зощенковский архив, выкладывал на ее стол всякого рода рекомендательные бумаги — из Союза писателей, ИМЛИ, лично от известного всем филологам-архивистам И. С. Зильберштейна, — все впустую. Когда в рукописный отдел пришло новое руководство, я опять сделал попытку прорваться к зощенковским папкам. Однако с тем же успехом. Кстати, там были сильно разгневаны, когда в 1988 году журнал «Дружба народов», а затем «Юность» опубликовали документы, связанные с годами травли Зощенко и его борьбы за свою честь и достоинство. «Еще месяц — и мы бы сами это напечатали!» — сказано было с нескрываемым чувством — ну, скажем так — негодования. А что тут негодовать? И кто им мешал, дорогим товарищам государственным архивистам, проснуться чуть раньше?

Сегодня архив Зощенко наконец разобран. Сектор новейшей русской литературы Пушкинского Дома готовит издание находящихся в нем материалов, его сотрудники делают научные публикации, выступают с докладами. Дело сдвинулось (3) . Только все это могло произойти много лет назад...

Веры Владимировны не стало в 1981 году. До отмены постановления ЦК ВКП(б) 1946 года и реабилитации имени мужа она не дожила. Не дожила она и до открытия музея М. Зощенко, о котором мечтала все годы после его смерти, и не только мечтала, но уже принимала экскурсии в Сестрорецке, на даче, где, по ее мнению (Михаил Михайлович очень любил этот утопающий в яблоневом саду тихий уголок на берегу Финского залива и всегда хорошо там работал), и должен был открыться музей. Но до первых книг о Зощенко она дожила. И хотя эти первые книги — Л. Ершова (1973), А. Старкова (1974), Дм. Молдавского (1977) — были написаны с оглядкой на постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград», сам факт их появления как бы утвердил за Зощенко место в обойме признанных властью больших писателей, выделенных из общего ряда. Есть у этих трех книг и еще «заслуга»: не попади они на прилавок, вряд ли бы вышла четвертая — «Поэтика Михаила Зощенко» М. Чудаковой («Наука», 1979), не пускавшаяся в свет с конца 60-х годов (4). Эта книга была новым словом в познании феномена Зощенко, что и предопределило ей долгую жизнь.

Но повторю еще раз: всех этих книг скорее всего не было бы, если бы не Вера Владимировна с ее сердцем, открытым настежь всем приходящим расспросить, услышать, узнать о Михаиле Михайловиче то, что знает только она. Вера Владимировна была фанатично предана делу своего мужа, и его жизнь после смерти являлась единственным смыслом ее существования. Думаю, это чувствовал каждый из нас, пользовавшихся ее безотказной помощью...

В 70-е годы, когда одна за другой стали выходить книги о Зощенко (хоть со скрипом и далеко не все полноценные), книги самого писателя продолжали оставаться библиографической редкостью. И естественно, что новым поколениям любителей литературы было мало интереса читать о писателе, которого они, по сути дела, не знали. Он для них как бы не существовал. Надо было издавать книги самого Зощенко. Это стало первейшей задачей Комиссии. Но, как ни странно, это оказалось делом куда более трудным, нежели издание монографий о нем (исключая, конечно, книгу М. Чудаковой). В какие высокие кабинеты мы ни обращались (Дымшица уже не было, он умер осенью 1974 года), кого ни зазывали в союзники, как ни ловчили, прикидываясь не от мира сего несмышленышами, которые как бы не ведают, где и в какое время живут, — всего во второй половине 70-х годов пробить удалось лишь три издания Зощенко.

Более четырех лет мариновалась А. Софроновым (с неоднократным перетряхиванием состава) двухлистовая книжонка в «Библиотеке «Огонек» («Личная жизнь», 1977). Не меньше томилась и постепенно теряла свой первоначальный состав (и это при искреннем союзничестве редактора И. Н. Фоминой) книга в издательстве «Советская Россия», у которой в последний момент главред В. И. Кочетков зарубил предисловие («Рассказы. Сентиментальные повести. Комедии», 1977). Трудно выходил и двухтомник «Избранное» в Ленинградском отделении «Художественной литературы» (1978). Казалось бы, все должно было пройти гладко: зощенковские тексты были защищены вступительной статьей угодного начальству Л. Ершова. Однако, несмотря на отважное сопротивление составителя И. Исакович и редактора А. Рулевой, которым многое удалось отстоять, из двухтомника были выброшены, помимо ряда рассказов, три «сентиментальные повести» из восьми.

Сегодня нередко приходится слышать, что, дескать, в недавнее время редакторы в литературных изданиях были чуть ли не поголовно теми же цензорами, людьми, готовыми, чтобы выслужиться перед руководством, продать любого и каждого. Позволю себе с этим не согласиться. Конечно, в семье не без урода, но долгие годы я сам был редактором и хорошо знаю людей этой категории. Все наоборот: в подавляющем большинстве редакторы находились в тайной, а то и в открытой оппозиции к начальству, старались его обмануть, обхитрить, а если удастся — и насолить хорошенько, подставив под вышестоящий начальственный гнев. Редакторы, как правило, были образованней и культурней тех, кто правил изданием «литературной продукции», и потому изначально всеми возможными способами противоборствовали диктуемой сверху литературной политике, когда недостойному даже называться литературой открыты все пути и дороги, а все живое и истинно ценное с великим трудом добирается до читателя или десятилетиями томится в цензурных застенках. И если судьба дарила редакторам работу с такой вот «униженной и оскорбленной» литературой, они во все тяжкие готовы были пуститься, только бы уберечь книгу от вмешательства в текст. Конечно, не всегда это удавалось, но я не знаю случая, чтобы редактор сдавался без боя. Возвращаясь к Зощенко, могу сказать с полной ответственностью: у посмертных изданий его произведений были именно такие редакторы.

В начале 70-х годов в журнале «Звезда» работал писатель Александр Семенович Смолян. Так вот, он взял на себя смелость скрыть от начальства, что неизвестное сочинение Зощенко, которое предложил в журнал член нашей Комиссии А. Гулыга, — остановленная по распоряжению ЦК ВКП(б) в 1943 году вторая половина повести «Перед восходом солнца». Дабы усыпить бдительность литературных стражей (стремясь охранить читателей нового поколения от разлагающего влияния этого «отвратительного», «аморального» произведения Зощенко, цензура где только возможно вычеркивала даже само название повести), А. Смолян назвал публикацию «Повесть о разуме», и вот в марте 1972 года, через тридцать без малого лет, мы наконец получили полный текст этой всемирно известной сегодня книги.

Полный текст, да не под одной обложкой!.. Не к нашей чести, обе половины «Перед восходом солнца» впервые были соединены не у нас, а в США — через год после публикации в журнале «Звезда». Но уж таков был горестный наш удел: приходилось только облизываться, узнавая об очередном завидном деянии тамиздата.

Сразу же, как только стало известно об американском издании, Комиссия по литнаследию М. Зощенко обратилась с письмом в Союз писателей: мол, не позорно ли — Запад книгу издал, а на родине автора ее нет? Руководство СП к письму Комиссии отнеслось вроде бы с пониманием и пообещало «провентилировать» данный вопрос в ЦК. Результат этой «вентиляции» превзошел самые худшие ожидания:

издательство «Советская Россия» отдельной книгой выпустило... «Повесть о разуме» (1976). Тем самым было как бы узаконено разделение единой работы Зощенко на две не связанные друг с другом книги (5) .

И все же два года спустя полный текст «Перед восходом солнца» нашел своего издателя. Правда, не в СССР, а в Восточной Германии. И не на русском, а на немецком языке. Но и это можно было считать удачей: книга обрела легальную жизнь в соцлагере. И здесь надо отдать должное дипломатическим способностям А. Гулыги, который сумел залучить в союзники председателя ВААП Б. Панкина, человека самостоятельного, не убоявшегося принять ответственное решение. Именно его скорая подпись и дала официальное право на издание в ГДР «Перед восходом солнца». Так что и в среде номенклатурных чиновников нет-нет и встречались белые вороны.

К этой редкой в те застойные годы породе, без сомнения, относился и Юрий Оттович Бем. До сих пор не перестаю удивляться смелости этого человека. Главный редактор книжной редакции издательства «Правда», он в самое что ни на есть глухое время, в 1981 году, вдруг предложил подготовить большой сборник Зощенко. Это было впервые: не мы, члены Комиссии, терпеливо снося унижения, выпрашивали место для Зощенко в издательском плане, а нас самих попросили занять для него это место. Условие было одно: чтоб в книгу вошли «Рассказы о Ленине», что по тем временам неприемлемым для нас уж никак не казалось. А в остальном — что, мол, хотите, то и включайте. Получив карт-бланш, мы включили, помимо уже печатавшихся в конце 70-х годов, ряд рассказов, которые заново еще апробированы не были («Диктофон», «Испытание героев» и др.), но главное — все восемь «Сентиментальных повестей» (предыдущие попытки довести до печати повести «Люди» и «Веселое приключение» заканчивались неудачей).

Ю. О. Бем не сделал ни единого замечания по составу сборника, не притронулся ни к одной строчке Зощенко. Книга вышла в том же 1981 году тиражом в полтора миллиона! Но мало того: затем она была дважды переиздана, и общий тираж ее увеличился еще на миллион экземпляров. Наконец-то так называемый широкий читатель получил хорошую возможность поставить на свою домашнюю полку полноценный том сочинений Зощенко.

Негаданная возможность открылась и перед нашей Комиссией. Ведь книга вышла не где-нибудь, а в издательстве «Правда»! И вот, не теряя времени, Сергей Петрович Антонов, возглавивший после смерти Дымшица работу Комиссии, положил на стол первого секретаря СП СССР Г. Маркова заявку на семитомное Собрание сочинений М. Зощенко, проспект которого был составлен еще Верой Владимировной.

Конечно, это был блеф — семитомник. Мы понимали, что столько нам не дадут. Живые «классики» этого ни за что не допустят. Сочинения таких живых и здоровых «выдающихся мастеров слова», как, например, А. Софронов и А. Коптяева, собраны всего лишь в шести томах, Н. Грибачев, С. Сартаков, да и сам Г. Марков имеют каждый только по пятитомнику (6) , и вдруг Зощенко, который давно умер и с которого, кстати, еще никто не снимал сталинско-ждановских обвинений 1946 года, появится на прилавках в семи томах?!.. Нет, даже мечтать об этом было бы глупо. Но и глупо было бы меньше просить:

мало попросишь—меньше получишь. Мы ведь прекрасно знали, с кем приходится иметь дело.

Словом, все вышло так, как мы в общем-то и прикидывали. Бумага из СП пошла в Госкомиздат с предложением выпустить сочинения Зощенко в пяти томах, Госкомиздат срезал еще один том, и вот зимой 1982 года мы были извещены, что издание четырехтомника поручено Ленинградскому отделению издательства «Художественная литература» и поставлено в план XI пятилетки, а именно - на 1984-1985 годы.

Четыре тома! Мы верили и не верили. Да и вообще сам факт, что разрешили выпустить Собрание сочинений Зощенко, казался нам чудом. И дальше тоже все шло с чудодейственной быстротой. Быстро была утверждена редколлегия, принят проспект всех четырех томов (140 печатных листов), началась работа с редактором, Аллой Сергеевной Рулевой, с которой у меня как составителя было по всем вопросам полное единодушие. И вот весной 1984 года подготовленная нами рукопись легла на стол главного редактора издательства Р. П. Егошиной.

Тут была первая остановка. Я бы не сказал, что Римма Петровна принадлежала к кровожадному типу литературных надсмотрщиков, подобных Н. Лесючевскому и В. Карповой. Нет. Она никогда не позволяла себе повышать голос, терпеливо выслушивала мои и редактора доводы, согласно кивала головой, понимающе улыбалась, словом, как бы была с тобой заодно, но уж если почудилась ей в какой-то строке «крамола», ее было не повернуть. Бывший партийный работник, она, пройдя школу чуткого отношения к людям, по-человечески мягко, но по-партийному твердо и неумолимо настаивала: что-то снять, что-то исправить, что-то заменить, и дабы сохранить целое, порой приходилось уступать в частном.

Так, пришлось согласиться на довольно большую купюру в «Рассказах Синебрюхова» (где герой-рассказчик говорит о поляках) — она предупреждала, что иначе уберет весь цикл. В первый и второй тома было включено более полутораста не печатавшихся после смерти Зощенко рассказов и фельетонов (часть из них вообще никогда не бывала в книгах — только в периодике), которые вызвали особо пристрастное ее внимание, и далеко не всем им удалось пройти проверку на «идейную чистоту». Тяжелые разговоры вспыхивали вокруг некоторых известных рассказов, представленных текстами первых публикаций; здесь тоже нет-нет и приходилось идти на компромисс.

Короче говоря, потери были значительные. Сегодня я это хорошо понимаю. Но тогда казалось, что мы отделались от главного редактора довольно легко и вышли из растянувшихся на несколько месяцев упорных баталий вполне достойно. Ощущение продолжающегося и за два с половиной года труда и волнений ничуть не померкшего чуда не проходило.

Гром грянул осенью 1985-го. Первый том был уже в сверке, второй в верстке, а третий подписан в набор, когда из Москвы поступил приказ остановить работу. Приказ исходил от директора издательства «Художественная литература» В. Осипова. Причина: повесть «Перед восходом солнца»; она, дескать, была подвергнута резкой критике в постановлении ЦК 1946 года, а так как постановление не отменено, повесть из собрания — изъять.

Как же так? Ведь Осипов знал состав планируемого издания, собственноручно его утвердил — и на тебе!

Все разъяснилось довольно скоро. Не добившись от Осипова никаких вразумительных доводов, кроме все тех же ссылок на постановление, С. Антонов обратился в Госкомиздат с требованием, как тогда говорилось, поправить директора издательства. Недавно пришедший к руководству Госкомиздатом Б. Пастухов, сказавшись занятым, переадресовал его своему заместителю, тоже только что заступившему в новую должность, В. Чикину. Когда мы — С. Антонов, А. Гулыга и я — вошли в чикинский кабинет, там уже находились Г. Гоц и В. Саватеев (тоже недавно пришедшие в это учреждение), и вдруг нас осенило: это же все свои ребята — и Осипов, и Пастухов, и эти трое — все бывшие комсомольцы-аппаратчики.

С нами они разговаривали как с глупцами.

Нам было сказано, что первоначальный состав Собрания утверждался одним руководством Госкомиздата, а теперь они здесь хозяева и у них другие взгляды на то, что надо печатать, а что не надо. «Перед восходом солнца» — кроме того, что это пошлятина (правильно Жданов определил), — смертная скука. И вообще, признайтесь: ведь слабый писатель этот ваш Зощенко? Вы против? Так оно и пожалуйста:

невелика потеря, если Зощенко вообще издан не будет...

Что делать? У кого искать помощи? Разве что у своих отцов-командиров в Союзе писателей. Ведь именно они дали в свое время добро на собрание зощенковских сочинений... Рассказав о том, как нас приняли Чикин и К? и что мы от них услышали о «Перед восходом солнца», мы уговорили Г. Маркова и С. Сартакова самим прочитать повесть, и если у них сложится иное мнение, нежели у заправляющих литературой экс-комсомольцев, то, может быть, они как-то вмешаются в наше дело. Долго ли, коротко, повесть была прочитана и было выражено удивление «писательским мастерством Зощенко, его знаниями глубин психологии» и т. д. и т. п. Но главное, что в какой-то момент заронило в наши сердца надежду, — ничего вредного в «Перед восходом солнца» (о чем они были в свое время наслышаны) ни Г. Марков, ни С. Сартаков не нашли. Нам было сказано, что руководство СП на нашей стороне, но... неудобно Союзу писателей встревать в дела не подчиненного ему департамента. Тем более что там собрались люди амбициозные и они ни за что не изменят своего решения.

Тут же, в сартаковском кабинете, С. Антонов заявил, что выходит из редколлегии, ибо без «Перед восходом солнца» выпуск Собрания сочинений Зощенко теряет смысл. Редколлегия осталась без человека, который — по сравнению с остальными — имел авторитет у литературных чиновников. Правда, был еще Д. Гранин. Но на протяжении всей работы над Собранием он вел себя довольно пассивно и теперь, когда к нему обратились за помощью, отговорился тем, что с самого начала не очень-то верил в успех нашего предприятия, а без веры он, дескать, вряд ли найдет нужные аргументы в разговорах с теми, кто встал против повести.

В общем, наши дела были хуже некуда. С Сергеем Петровичем Антоновым я был абсолютно согласен: без повести, которую Зощенко считал чуть ли не главной в своей жизни работой, печатать собрание его сочинений — бессмысленно. Пользуясь правом составителя, я скрепя сердце остановил продвижение находящихся на выходе двух первых томов, а рукопись третьего, с «Перед восходом солнца», не успевшую попасть на печатный станок, попросил редактора вынести из издательства. И что делать дальше, не имел ни малейшего представления. Трудно сказать, чем закончилась бы вся эта история. Но за первым «перестроечным» годом пришел второй, и вот все упорней стали бродить слухи, а за ними и печатные их подтверждения, что А. Н. Яковлев, в силу обретенной им власти, содействует публикации литературных произведений, об издании которых еще год назад и мечтать было невозможно. И вот в марте 1986 года — терять было нечего — я написал на его имя письмо и явочным порядком отнес на Старую площадь. Недели через две — звонок из ЦК:

медоточивым голосом мне было доложено, что Александр Николаевич дал указание печатать «Перед восходом солнца». Тут же позвонили из Госкомиздата — с тем же сообщением. И тут же — из Ленинграда: в издательстве уже все было известно, и меня просили спешно приехать...

Да, четырехтомник не состоялся. Общий объем Собрания сократился на тридцать с лишним листов. Зощенко вышел без пьес, историко-документальных повестей, без замечательных детских рассказов и литературно-критических статей. Но главное все же свершилось:

повесть «Перед восходом солнца» была наконец напечатана полностью!

Конечно, это великая наша беда, что в любой малой малости мы зависим от политической власти, которая сегодня одна, а завтра другая, и нужно снова искать к ней подход и ловить момент, когда эта власть — в силу собственных интересов и собственной выгоды — будет расположена нам улыбнуться. Но делать нечего: уж в такой стране мы живем...

Что было дальше? А вот что: больше не нужно было ходить по издательствам, журналам, газетам, звонить, писать письма важным персонам и просить, чтобы издали, напечатали Зощенко, чтобы хоть словом вспомнили его имя. С момента выхода в свет Собрания сочинений все стало наоборот: мы едва успевали выполнять просьбы печатных органов. Не говоря уже о бесчисленных журнально-газетных публикациях, одних только книг Зощенко Комиссия подготовила и выпустила более двадцати. А всего за восемь лет после появления трехтомника в стране вышло более пятидесяти его книг.

И сегодня мы с полным правом можем сказать: возвращение Зощенко состоялось.

1995
* Статья опубликована в кн.: Томашевский Ю.В. "Литература — производство опасное…" (М. Зощенко: жизнь, творчество, судьба). М.: Индрик, 2004. С.8-23. За разрешение разместить статью приносим искреннюю благодарность Т.И. Томашевской.

(1) Чуковский К. Из воспоминаний // Вспоминая Михаила Зощенко / Сост., подг. текста Ю. Томашевского. Л., 1990. С. 81.

(2) Кого он надувает сейчас, не знаю. Знаю только, что еще в 70-е годы он съехал на Запад и в 1980 году "составил и отредактировал" в издательстве Свенсона (Стокгольм) книжку "Из песен Вертинского". Беспардоннейшая халтура!

(3) Вышло уже три тома «Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии» (1997, 2001,2003). (Примеч. сост.)

(4) Здесь нелишне назвать двух идеологических церберов, возглавлявших в то время издательство «Советский писатель», — Н. Лесючевского и В. Карпову, загубивших не только немало прекрасных книг, но и немало писательских судеб. В день выхода указа о награждении Лесючевского орденом, принимая по этому случаю поздравления на собрании коллектива издательства, сей новоявленный «Сытин» (так однажды окрестил его С. Сартаков на страницах «ЛГ») выдал незабываемое: мол, заслуга его как директора не в том, что издательство выпустило такие-то и такие-то книги, а в том, что такие-то и такие-то не выпустило... Среди последних была названа книга М. Чудаковой.

(5) Кстати, в 1990 году в издательстве «Педагогика» снова вышла «Повесть о разуме», хотя к этому времени был уже четырежды издан полный текст «Перед восходом солнца».

(6) Данные на начало 80-х годов. К концу жизни Г. Марков имел девятитомное собрание сочинений.